Чтение онлайн

живописи и стихосложения. На одной из строчек палец дрогнул - юный Садо в свое время

взял белую мантию сразу в трех дисциплинах, и кто бы мог подумать, что этот

расфуфыренный павлин с белоснежно-мраморной кожей из Южного. Загар придал бы хоть

немного жизни его напудренному лицу. Пальцы скользили по столбикам, выискивая

знакомые имена.

Публика так восторженно ахнула, всколыхнувшись, что я отвлеклась на Арену. Посередине

поля, почти до самой верхней границы купола, ровно по четвертый ярус трибун, сияла

огромная двухмерная проекция картины, хорошо видная с любого места поля. На картине

был изображен сельский пейзаж - время жатвы окончено, крестьяне радуются празднику

Урожая, украшая свои дома. Техника исполнения была превосходной, ее смогла оценить

даже я. Тонкие летящие едва уловимые штрихи тушью, правильное использование теней и

полутонов, казалось ещё немного и картина оживет, и зазвучит песня крестьянок. Но одной

техники было мало. Рисунок был мертворожденным, у создателя не хватило сил на печать, и

он так и не смог вдохнуть жизнь в свое создание.

Ровно два судейских огонька зажглись сбоку картины. Зеленый с золотым и фиолетовый,

наши дамы оценили пасторальный пейзаж, но двух голосов мало даже для третьего места.

Геб внимательно следил за Ареной, стоя у края перил. Потом посмотрю записи.

Я вернулась к спискам, выбросив лишнее из головы. Времени оставалось совсем мало. Я

сосредоточилась на колонке с пометкой «белая мантия» в разделе искусства живописи.

Ровно пятнадцать кандидатов. Десять - личная печать на картине, не интересно, трое -

ученики признанных мастеров или стали мастерами сами - не возможно, а двое - это было

как раз то, что я искала. Открытие новых методов в живописи и признание первенства, и

оба - сиры. Первый - менталист, совместил иллюзию и картину, создав полную проекцию

на всю аудиторию разом. Это что, картина стала большой ментальной печатью? Сложно.

Как сложно. Второй пошел другим путем и использовал метод рисования ... чарами? Вместо

кистей? Он что переносил по унции краски разных цветов на картину или как?

Пф-ф-ф. Как сложно. Исаковы живописцы.

– Мисси, наша девочка, - Нэнс ворвалась в ложу, воинственно колыхнув внушительным

бюстом, и сверкнула глазами на гвардейцев Хэсау так, как будто это они долго и

обстоятельно обижали ее мисси.

– Что же это деется?
– Она схватилась за сердце, увидев мой вид.
– Мисси, как же ж

можно..., - жалобно заголосила она, пристраивая рядом переносной сундук и корзинку.
–

Быстро, - жесткие командные интонации, и послушные гвардейцы вместе с аллари,

строятся так, чтобы перекрыть вид в самом дальнем углу ложи.

Я с наслаждением отдалась умелым рукам аларийки, продолжая думать, под ее негромкое

воркование.

– Вот так, мисси, вот так. Сейчас поправим, - и она колдует над волосами, перебирая пряди.

– Чтобы больше никто не назвал нашу девочку военщиной...

– Нэнс..., - неужели и аллари уже в курсе?
– Ты знаешь, что было на первой части?

Нэнс кивнула и подбоченилась, бросив прическу.

– Вот что я вам скажу, мисси, вы всегда правильная такая. Этикеты-шметикеты, надо было

эту красную за волосы и по Арене потаскать, чтобы не выпендривалась..., - она изобразила

карикатуру на изящный жест Марши.
– И петуха этого, а то ишь, не женственно ему...

Петух - это Садо? Шикарно, значит все аллари в режиме реального времени уже получили

полную картину с места событий. Интересно, их псаков Совет ещё больше уверится, что

такая темная тварь, как я, не достойна коптить ясное небо их девственно-чистого Мира?

– Время, Нэнс.

Аларийка засуетилась, перебирая шпильки, и продолжила творить.

– Нэнс, - я спросила тихонько, - если бы тебе нужно было нарисовать картину радости, что ты бы изобразила?

Она пожала пухлыми плечами, продолжая заплетать волосы.

– Мисси, кто же знает эту радость. Радость своя завсегда у всех, а вот печаль - печаль она

общая. Смерть или голод, - она задумалась.
– Я бы печаль изобразила...

– Но нужно радость, Нэнс.

– Ну, так это радость и есть. Вот печаль нарисую - смотрите какая, а радость в том, что

прошла стороной, миновала, не наша печаль значится, а нарисованная только. Чем не

радость?

Аларийская логика почти обеспечила мне ментальную перегрузку.

– А мне что рисовать?

– А вы будто умеете?
– Нэнс необидно фыркнула.
– Только круги свои и закорючки эти, на

полу комнаты, а как что путнее, так...

Круги и закорючки! Рунные круги!

– Нэнс, ты гений, - я попыталась закружить ее, но не смогла сдвинуть с места ни на волос.

– Просто гений!
– Я чмокнула посмуглевшую аларийку в пухлую щеку.

– Мисси, - она замахала руками.
– Сидите, значится. Дайте закончить.

И как мне это не пришло в голову раньше? Я искала метод, как нарисовать то, что рисуют

все, а нужно рисовать только то, что умею я. А потом - смотрите какое счастье, что печаль

прошла стороной.

Я так радостно расхохоталась с предвкушением, что на меня обернулась пара гвардейцев.

Это мои аллари тренированные и выдержанные, а Хэсау вздрагивают от каждого громкого

звука вне рамок этикета.

Люци вернулся почти перед самым гонгом, когда я, уже вся с ног до головы приличная юная

Сира, наслаждалась вместе с Гебом картиной Фей-Фей, которая сияла проекцией на высоту

всего купола Арены. Фей нарисовала ирисы. Кустики чахлых ирисов у заброшенной

усыпальницы, какого-то старого Рода. Надгробный камень был истончен временем и разбит

ветрами, пожухлая трава шелестела поземкой, и птиц было не слышно, только стаи воронов