Чтение онлайн

Вчера вечером я сидела допоздна в своем укромном уголке и читала старинные книги. Близилась полночь. Мне так тяжко было идти наверх, когда снаружи бушевала метель, а мысли мои постоянно возвращались к погосту и свежей могиле. Едва я осмеливалась поднять глаза от страницы, как эта печальная картина немедля вставала передо мною. Напротив меня, подперев голову рукой, сидел Хиндли, возможно, думая о том же. Он прекратил беспробудно пить и часа два или три не шевелился и не говорил ни слова. В доме было слышно лишь завывание ветра, иногда сотрясавшего рамы, тихое потрескивание углей и щелканье щипцов, которыми я время от времени снимала нагар с длинного фитиля свечи. Гэртон и Джозеф, должно быть, крепко спали в своих постелях. Было очень, очень грустно. Читая, я глубоко вздыхала, ибо мне казалось, что вся радость исчезла из нашего мира и больше уже не вернется.

Наконец эту скорбную тишину нарушило звяканье щеколды на кухонной двери. Хитклиф вернулся после своего бдения раньше обычного, вероятно, из-за неожиданно грянувшей бури. Но вход через кухню был заперт, и мы услышали, как он пошел вокруг дома, чтобы войти через другую дверь. Я поднялась с восклицанием, недвусмысленно выражавшим мои чувства, что заставило Хиндли, смотревшего на дверь, перевести взгляд на меня.

– Я минут пять подержу его за дверью, – сказал он. – Вы не станете возражать?

– Нет. По мне, держите его там хоть всю ночь, – ответила я. – Очень хорошо! Вставьте ключ в замок и задвиньте засовы.

И прежде чем его гость добрался до парадного входа, Эрншо так и сделал. Потом он вернулся, перенес свой стул к столу и, наклонившись, стал искать в моих глазах сочувствие горячей ненависти, которая пылала в его собственном взгляде. Но не могу сказать, что нашел, ибо он показался мне убийцей, да и сам ощущал себя таковым. Впрочем, Хиндли увидел достаточно, чтобы решиться заговорить.

– Перед вами и мною, – сказал он, – у того человека за дверью накопился большой долг. И коли мы не трусы, нам следует объединиться и заставить его заплатить по счетам. Или вы столь же мягкотелы, как ваш брат? Собираетесь терпеть до последнего и ни разу не попытаетесь отомстить?

– Я уже устала терпеть, – ответила я. – И была бы рада возмездию, лишь бы оно меня не задело. Предательство и насилие – обоюдоострое оружие. Оно ранит того, кто к нему прибегает, сильнее, чем того, на кого направлено.

– Предательство и насилие – это справедливая плата за предательство и насилие! – вскричал Хиндли. – Миссис Хитклиф, прошу вас ничего не предпринимать, сидеть тихо и молчать. Скажите, вы готовы на это? Я уверен, что вы получите такое же наслаждение, как и я, когда у вас на глазах этот дьявол исчезнет с лица земли. Вам он принесет смерть, если вы его не перехитрите, да и меня погубит. Будь он проклят, чертов наглец! Барабанит в дверь, словно уже стал хозяином в моем доме! Обещайте держать язык за зубами, и прежде чем пробьют часы, а сейчас без трех минут час, вы станете свободной женщиной!

Хиндли вынул из-за пазухи оружие, которое я описывала вам в письме, и хотел уже потушить свечу, но я быстро отодвинула ее и схватила его за руку.

– Я не буду держать язык за зубами, – сказала я. – Не трогайте его. Просто не открывайте дверь и сидите тихо.

– Нет! Я принял решение и, клянусь Богом, выполню, что задумал! – закричал этот отчаявшийся человек. – Сделаю вам добро против вашей воли и восстановлю справедливость для Гэртона! И не надо ломать голову над тем, как помочь мне выпутаться. Кэтрин мертва. Никто на этом свете не будет обо мне сожалеть или стыдиться за меня, если я сию же минуту перережу себе горло. Пора всему положить конец!

С тем же успехом я могла бы сражаться с медведем или урезонивать сумасшедшего. Единственное, что мне оставалось, – это подбежать к окну и предупредить намеченную жертву об уготованной ей судьбе.

– Сегодня поищите себе убежище в другом месте! – крикнула я торжествующе. – Мистер Эрншо намерен застрелить вас, если вы не прекратите ломиться в дом.

– Лучше открой дверь, ты… – ответил он, наградив меня таким изысканным прозвищем, что лучше не повторять.

– Я не собираюсь вмешиваться, – парировала я. – Входите, и пускай вас пристрелят, коли желаете. Свой долг я выполнила.

С этими словами я закрыла окно и вернулась в свой угол у камина, не пытаясь лицемерно изображать беспокойство из-за грозящей Хитклифу опасности. Эрншо принялся осыпать меня проклятиями, говорил, что я все еще люблю негодяя, и нещадно бранил за малодушие. Я же в глубине души думала (и совесть меня совсем не мучила), каким благодеянием это станет для Эрншо, если Хитклиф избавит его от страданий, и каким благодеянием для меня, если Эрншо отправит Хитклифа в уготованную ему обитель! Пока я предавалась этим мыслям, на пол позади меня с грохотом рухнула выбитая негодяем оконная створка, и в комнату заглянуло его злобное черное лицо. Но слишком частый переплет окна мешал Хитклифу просунуть плечи, и я улыбнулась, радуясь воображаемой безопасности. Его волосы и одежда были белыми от снега, острые каннибальские зубы, оскаленные от холода и ярости, сверкали в темноте.

– Изабелла, впусти меня или пожалеешь! – «возопил» он, как сказал бы Джозеф.

– Я не могу потворствовать убийству, – ответила я. – Мистер Хиндли стоит наготове с ножом и заряженным пистолетом.

– Тогда впусти через дверь на кухне.

– Хиндли окажется там быстрее меня, – сказала я. – Невелика, видно, ваша любовь, раз вы так боитесь снегопада! Мы спокойно спали в своих постелях, пока светила летняя луна, но стоило подуть зимнему ветру, как вам понадобилось прятаться в доме! На вашем месте, Хитклиф, я бы пошла на кладбище, упала на ее могилу и умерла там, как верная собака. Ведь теперь вам нет смысла жить на белом свете, не правда ли? Вы очень доходчиво объяснили мне, что Кэтрин была для вас единственной радостью в жизни. Не представляю, как вы собираетесь существовать после такой утраты.

– Он там, да? – закричал Хиндли, бросившись к проему. – Мне только бы руку просунуть, и я его застрелю!

Боюсь, Эллен, вы сочтете меня дурным человеком, но вы ведь всего не знаете, так что не судите. Я бы ни за что не помогала и не потворствовала попытке отнять даже такую жизнь. Да, это правда, я желала ему смерти и поэтому была ужасно раздосадована и взволнована, испугавшись последствий своих издевательских слов, когда Хитклиф кинулся на пистолет Эрншо и вырвал оружие из его рук.

Раздался выстрел, и нож, отскочив на пружине назад, вонзился в запястье своего владельца. Хитклиф с силой выдернул его, изодрав руку нападавшего, и сунул окровавленное оружие себе в карман. Потом поднял с земли камень, разбил им деревянную перегородку, разделявшую створки, и запрыгнул внутрь. Его противник потерял сознание от ужасной боли и свалился на пол, обливаясь кровью, которая хлестала из артерии или крупной вены. Мерзавец стал его бить, пинать ногами и колотить головой о плиты пола, одновременно держа меня одной рукой, чтобы я не могла позвать на помощь Джозефа. Он проявил нечеловеческое самообладание, удержавшись, чтобы не забить Эрншо до смерти. С трудом дыша, он все же наконец остановился и перетащил с виду совершенно безжизненное тело на скамью. Там оторвал рукав от кафтана Эрншо и без церемоний, кое-как перевязал рану, не переставая плеваться и браниться с тем же ожесточением, с каким до этого избивал. Высвободившись, я, не теряя ни минуты, побежала за Джозефом, и тот, понемногу сообразив, что я торопливо ему втолковывала, поспешил вниз, перескакивая через ступеньку и охая: