Гулящая
Шрифт:
– Нет, уж вы нас не забудьте!
– просил Колесник и стал что-то шептать ему на ухо.
– Хорошо, хорошо! Приходите завтра в думу,- торопливо ответил Рубец.
Колесник раскланялся со всеми и, грузно ступая, пошел через комнаты.
– Вот еще принесла нелегкая! Мужик мужиком, а ты сиди с ним, разговаривай,- жаловался Антон Петрович.
– А в шею!
– крикнул Селезнев.
– Видно, о таксе шел разговор?
– спросил Кныш.
– Да так, обо всем понемножку,- замял Рубец.
– Ну, идем, идем,- сказал Селезнев, спускаясь с крыльца в сад.
За ним неторопливо последовал Кныш, а за Кнышом - хозяин. Вскоре они скрылись в темной гуще молодого сада. В небольшой беседке посреди сада на раскрытом ломберном столе уже горели две свечи, освещая и стол, на котором лежали две колоды карт, и темные уголки беседки. Селезнев первый вбежал туда, схватил карты и начал быстро тасовать их.
– Живей! Живей!
– звал он Кныша и Рубца, которые шли неторопливо, беседуя о саде.
Кныш удивлялся, что фрукты так хорошо уродились, когда все жалуются на недород. Рубец уверял, что жалуются больше от жадности; рассказывал, когда какой дичок посадил, какую делал прививку, как окулировал.
– Готово!
– крикнул Селезнев, когда они подошли к беседке.
– Ну, и настойчивый вы человек, капитан! Не дадите и поговорить,сказал, входя, Рубец.
– О чем там еще калякать, когда дело ожидает? Прошу карты брать, чья сдача?
– Да дайте же хоть присесть. Ну, и горячая вы голова! На войне тоже так наступали?
– спросил Кныш.
– А-а, пардону уже просите? Пардону, а? Ну, бог с вами! Вот моя дама,открыв карту, сказал Селезнев.
Кныш и Рубец тоже открыли по карте. Сдавать пришлось Кнышу. Он взял одну колоду, перетасовал, снял, посмотрел на нижнюю карту и сразу же отодвинул колоду. Потом взял другую, снова перетасовал и снова снял.
– Ну, пошел ворожить!
– сердился Селезнев.- Вся черная и баста! Я вас всех сегодня попарю! Ух, знатно попарю! Снимите, что ли?
– Да снимайте уж,- сказал Кныш, пододвигая к нему колоду, и начал сдавать.
В беседке стало тихо. Слышно было только, как ложились карты на стол, шурша на зеленом сукне.
– Раз!
– сказал Кныш, рассматривая свои карты.
– Два!
– тихо произнес Рубец.
– Три!
– выпалил Селезнев.
– Бог с вами! Берите, берите!
– сказали Кныш и Рубец.
И снова воцарилась тишина.
– Семь червей!
– крикнул Селезнев.
– Вист!
– сказал Кныш.
– Пас!
– произнес Рубец.
– Откройте!
Рубец открыл карты.
– Без одной!
– крикнул Селезнев, открывая и свои.
Кныш покраснел и сердито швырнул колоду, а Селезнев, улыбаясь, стал сдавать.
Тем временем в комнатах зажгли свет. В растворенных окнах весело заблестели огни, по стенам забегали тени, в комнатах засуетились люди.
– Марья! ты уж, пожалуйста, сегодня никуда не уходи,- стоя в дверях кухни, сказала Пистина Ивановна белолицей молодице с черными глазами, которая стояла перед вмазанным в стену зеркальцем и повязывала голову шелковым платком.- Видишь, гости... Надо хоть жаркое для них приготовить.
Марья замерла, слушая хозяйку. И вдруг как рванет платок с головы, как швырнет его на лавку. Черные блестящие волосы, как хмель, рассыпались по плечам, по лицу. Пистина Ивановна поскорее убралась в комнату.
– Да это черт знает что такое!
– крикнула Марья, откидывая волосы на спину.- Да это сущая каторга! Ни отдыху, ни сроку. И до обеда работай, и после обеда работай, да еще на всю ночь становись к печи. Пошли они ко всем чертям! Что я, нанималась на такую работу? Они пьют, гуляют, а ты работай! Нет, не бывать этому: не хочу!
Расстроенная Марья в гневе опустилась на лавку. Христя застала ее растрепанную и огорченную.
– Что же вы, тетенька, не собираетесь?
– ничего не подозревая, спрашивает она у Марьи.
– Как же, собирайся!.. Да разве с этими чертями куда-нибудь соберешься?
– крикнула Марья, сверкнув глазами из-под черных волос.- Да если бы день вдвое был больше, и то им было бы мало. И ночь не спи и ночь работай!.. Да ведь это - мука мученская!.. Да ведь это - каторга тяжкая! И понесла меня, дуру, нелегкая на службу к ним! И присоветовали злые люди,чтоб им ни дна ни покрышки!
– наняться сюда! И послушалась я их, голова садовая!
Христя в изумлении вытаращила на Марью глаза. Да ведь она недавно была в кухне, и Марья была так мила и весела, собиралась куда-то идти, умывалась мылом, расчесывала свои кудрявые волосы и повязывала голову платком,- а тут вдруг сидит простоволосая и сердитая.
– Что случилось?
– тихо спросила она у Марьи.
– Что случилось?
– крикнула Марья.- Пришла эта белая кошечка - и давай просить своим кошачьим голоском... О лукавая змея!
– Да уж если вам так нужно уйти - разве я за вас не справлюсь?
– робко спросила Христя.
Марья сразу успокоилась. "И в самом деле,- думалось ей.- Все равно Христя сейчас ничего не делает. Разве она не справится за меня? Хозяйка ей покажет". Какое-то отрадное и теплое чувство шевельнулось в ее груди, бледное лицо, черные глаза просияли, расцвели тихой улыбкой.
– Христя, голубушка!
– ласково заговорила она.- Замени ты меня в самом деле сегодня. Так нужно, так нужно! А барыне скажешь, что ты за меня все сделаешь.- Поднявшись, она снова взялась за платок.
– Так если хотите, я сейчас пойду и скажу ей,- говорит Христя.
– Как хочешь,- ответила Марья.
"А что, если наша кошечка расшумится?" - подумала вдруг Марья. Она хотела остановить Христю, но та уже ушла в комнаты... Снова досада взяла ее. "То бы ушла себе, а они тут как хотят, так пусть и устраиваются, а теперь еще выскочит да бучу поднимет... Ну, будь что будет, а я все-таки уйду!"
В дверях снова появилась Пистина Ивановна.
– Так ты, Марья, иди, если хочешь; Христя обещает заменить тебя,сказала она и затворила за собой дверь.