Чтение онлайн

– Ведь этакая оказия!
– войдя в хату, сказал Карпо.- Сейчас из волости наряд пришлют. Нельзя хоронить...

– Почему?
– в изумлении спросила Одарка.

– Да все это проклятое дело... Старшина говорит: может, она наложила на себя руки. Надо становому писать. Пока становой не велит, ничего нельзя делать.

– Ближний свет - к становому! Тридцать верст - немалый путь! Туда да назад - дня три пройдет.
– Хоть бы и неделя,- все равно!

Одарка только пожала плечами, поднялась и стала зажигать огонь.

Как ни тяжко иной раз отзовется в душе чужое горе, а все своя забота ближе. Засуетилась и Одарка, когда зажгла свет... На дворе ночь, дети спать хотят, а у нее еще ужина нет. Кинулась Одарка туда-сюда: и за топливом и за мукой.

– Подождите немного, деточки, я сейчас галушечек сварю,- бросается она к сонным детям.

– Мама!
– позвала ее Оленка, увидев, что мать засуетилась и лицо у нее немного посветлело.

– Что, доченька?

– Ты говорила: умерля... Кто умерля?

– А ты не знаешь кто? Бабуся умерла.

– Бабу-у-у-ся,- удивился Николка.

– И не будет бабуси... Бабусю в яму - бух!
– говорит Оленка, показывая кулачком, как бухнут бабусю в яму.

– Бух!
– с горькой улыбкой ответила Одарка.- Еще не скоро этот "бух" будет,- прибавила она, замешивая в миске галушки.

– Ты тут поскорее ужин бухай,- сказал Карпо,- а я пойду узнаю, что там делается,- и вышел из хаты.

Одарка только тогда вспомнила, что она без платка.

– Карпо! слышишь?
– крикнула она из сеней на улицу.

– А?
– откликнулся тот.

– Не забудь платок взять.

– Какой платок?

– Мой. Надо же было глаза закрыть.

– Ладно,- сказал Карпо.

Одарка снова взялась за работу. Ребятишки сидели в углу на постели и смотрели, как суетится мать. Ей и в самом деле трудно приходилось. Сырая костра не столько горела, сколько трещала; чтобы поддержать огонь, Одарка то и дело подбегала к печи и подбрасывала сухой соломы. Вспыхнет пук соломы - яркий свет скользнет по хате, засверкает на темных окнах, осветит озабоченное лицо Одарки, отбросит от нее на стену длинную-предлинную тень, ходит, бегает эта тень, пока Одарка замешивает галушки; а сгорит солома, погаснет свет- и тень Одарки исчезнет, и сама она погрузится в темноту... Одарка снова бежит к печи, подбрасывает новый пук соломы... Снова хату озаряет свет, снова Одарка спешит к миске; снова ее фигура колышется и черная тень бегает по стене.

– Глянь, глянь... Вон мамина рука... Вон - голова... нос,- говорит Николка Оленке, показывая пальцем на стену.

Та глянула - и оба они засмеялись: чудно им показалось, что тень так бегает по хате. Одарка рада, что ребятишки хоть чем-нибудь занялись, торопится с ужином...

Но вот и ужин поспел. Подавать бы, так нет Карпа. Чего он там задержался?

– Посидите немного, деточки. Я сейчас отца позову,- сказала она и шмыгнула в дверь.

В хате Притыки еле мерцает на печи маленький каганец; желтоватый свет падает от него из-под потолка. Вверху угрюмая обитель еще кое-как освещена, но снизу, от пола, встает и поднимается вверх непроницаемый мрак. Труп Приськи, покрытый черным платком Одарки, как куча трухлявой соломы, чернеет на постели. Изредка на него упадет бледная полоска света, пробежит поверху, как будто шевельнет платком, и - в испуге - кинется вверх... На лавке, у стены, в немом молчании, пришибленные, сидят Панько, Кирило и Карпо.

– Ну, как тут у вас - благополучно?
– войдя в хату в шапке и с трубкой в зубах, спрашивает Грицько.

– А что ж тут?.. Вон покойница лежит,- отвечает Панько, показывая пальцем на постель.

Грицько, выпуская изо рта дым, повернулся, поглядел.

– Вот Карпо за платком пришел,- послышался голос Кирила.- Баба его старухе глаза закрыла, так он хочет взять теперь... Отдать, что ли?

– А кто видел, как она глаза закрывала?

– Мы не видели... Он говорит.

– Нельзя. Пока становой не приедет - нельзя,- решил Грицько.

– Свой да нельзя?
– спросил Карпо.

– Свой?
– плюнув, проворчал Грицько.- А почем мы знаем, что он твой? повернулся он к Карпу.- Может, кто задушил старуху да прикрыл сверху платком...

У Карпа от этих слов мороз пробежал по спине... "Вот тебе и на! Еще с этим платком беды не оберешься!- молотом застучало у него в голове.- Ведь из-за денег все началось!.." Тяжелое предчувствие пронизало душу Карпа.

– Карпо! Карпо!
– донеслось до него.

Глядь - Одарка на пороге.

– Иди домой ужинать!

Карпо спохватился.

– Да вот... нельзя, говорят, платок взять,- робко сказал он жене.

– Как нельзя? Ведь это мой платок!
– удивилась Одарка.

– А так, нельзя, вот и все!
– строго ответил Грицько.- Мы разве знаем, что он твой?
– спросил он выпустив целый клуб дыма.

– Так я знаю, что мой. Я им старухе глаза закрывала.

– А мы разве были при этом? видели?
– спрашивает Грицько.

– Отчего же вас не было при этом? Где вас носило?
– вскипев, говорит Одарка.- Обездолить человека, в гроб его вогнать - на это вы мастера, а закрыть глаза умирающему - это вам трудно!

– Да ты не ершись!
– окрысился Грицько.- Ты кто тут такая?

– А ты кто? Вот покойница лежит,- показала рукой Одарка,- душа ее по хате летает, а ты стал над нею и дымишь!.. Хорош, нечего сказать,- отрезала Одарка.

Грицько стоял, вылупив глаза, и не знал, что отвечать ей.

– Пойдем, Карпо. Пусть платок тут остается. Может туда же пойдет, куда и два рубля покойницы пошли!
– прибавила Одарка, выходя из хаты.

Карпо поплелся за нею. Панько и Кирило, понуря головы, сидели на лавке. Один Грицько стоял как остолбенелый посреди хаты.

– Ах, ты!
– придя в себя, сказал он через некоторое время.- Черт бы тебя подрал! Гола, как бубен, а остра - как бритва! Вы смотрите мне, чтоб покойница тут не сбежала,- прибавил он, обращаясь к Паньку и Кирилу, и вышел вон из хаты.

– Ишь, как отделала!
– сказал Панько.

– Так ему и надо! Распоясался - удержу нет! Еще староста заболел, пришлось ему и за старосту быть, так куда там! такой важный стал, приступу нет. Ишь командует: смотри да смотри!.. Сам смотри!
– говорит Кирило.

А что говорит Одарка?

Ничего. Разгоряченная вернулась она домой, дала детям поужинать, а сама не притронулась к еде - вместо того чтобы сесть ужинать, постилала постели. Карпо тоже лег не ужинавши; он тихо лежал, но ему не спалось... "Что, если Грицько и впрямь взведет на них такую напраслину? А что ему стоит? Страха божьего в нем нет, греха не боится, жалости не знает... Да еще как вспомнит про землю",- подумал Карпо.

– И надо же было тебе этим платком глаза ей прикрывать!
– сказал он, услышав, как тяжело вздыхает Одарка.