Чтение онлайн

Эти заключительные слова главы подчеркивают ряд существенных обстоятельств. Во-первых, довольно четко вырисовывается место действия: албанская провинция Арцах, гавар Большой Куэнк, река Тертер, т. е. северная часть нынешнего Нагорного Карабаха, Мардакертский район. Во-вторых, следует прямое указание на время года: согласно христианской традиции, сорокадневный пост предшествует календарной Пасхе, обычно празднуемой в апреле. Такова предварительная ситуация, обрисованная автором накануне грозного нашествия «северных племен». Между тем уже с самого начала XXIX главы события приобретают остродинамичный характер. Именно «в то самое время царь росмосоков, собрав свои войска, вместе с полком Тобельским, присоединив также войска гуннов, переправился на этот берег Куры, развернулся в провинции Ути и стал лагерем близ города Халхал. Здесь он отобрал трех полководцев и поставил их начальниками над большим войском. Он приказал им разделиться на три группы и отвоевать страны Албанию, Армению и Иберию. Третья группа войска достигла округа Арцах и в начале Пасхи стала грабить Большой Куэнк». Далее в этой главе речь идет о событиях, связанных с действиями этого третьего отряда в Албании. О двух других частях войска кочевников, напавших на Армению и Иберию, сведений в источнике нет. Предводитель третьего отряда, грабившего и опустошавшего Арцах, именуемый Каланкатуйским «гуннским полководцем» и «гуннским князем», под влиянием попавших ему в плен священников иерусалимской миссии принимает вместе со своим отрядом христианство и имя Теофил (греч.
– боголюбивый).

Развязкой этих событий начинается и заканчивается XXX глава. В ней говорится, что крещеный гуннский предводитель Теофил приказал отпустить пленных, а на утро Пасхи сам отправился со своими священниками, многими другими обращенными и полком Агистратос в провинцию Ути и разбил свой лагерь близ причала моста на берегу Куры. Между тем великий царь росмосоков, возвращаясь со всем своим войском после набегов с многочисленными пленными и несметной добычей, переправился с восточной стороны через Куру и разбил лагерь напротив Теофила. В своем идолопоклонническом заблуждении он приказал принести жертву своим богам, как они делали в свои праздники. Увидев это, украшенный Христом Теофил и полк Агистратос в свою очередь согласно правилам христианской веры, с благословения святых отцов свои знамена украсили изображением Христа. Отказавшись участвовать в языческих жертвоприношениях, Теофил с 30-ю соратниками и священниками были казнены по приказу царя росмосоков. Два сына Теофила попытались бежать с остатками отряда, но были настигнуты и изрублены.

Анализ событий, описанных Каланкатуйским, послужил поводом для ряда по крайней мере спорных выводов в научной литературе. Сопоставляя сведения албанского историка с данными сирийской хроники Захарин Ритора, К. В. Тревер приходит к выводу, что отраженные в трех указанных главах события имели место в 531 г. (указ. соч., с. 228 - 229). М. И. Артамонов, указывая на хронологическое несоответствие внутренней связи рассказа Каланкатуйского с выводом К. В. Тревер, в свою очередь определяет приблизительное время вторжения 40-ми гг. V в. (с. 72, прим. 15). Исходя из этого очевидно, что реконструирование хода событий в Албании в этот отрезок времени невозможно на основании в первом случае неверной, а во втором - расплывчатой датировки. Между тем, принимая во внимание несомненную важность рассказа албанского историка, естественно предположить, что факт столь значительного вторжения кочевых племен на Кавказ после 440 г. (т. е. после смерти Месропа Маштоца) может найти либо косвенное, либо прямое подтверждение в других, близких к этому времени источниках. Действительно, такие исторические свидетельства имеются. С одной стороны, о двух больших вторжениях с севера на Кавказ сообщает Елишэ, а с другой - сведения о крупном набеге на Кавказ сохранил, как мы видели, Приск Панийский. Причем, если в первом случае Елишэ служит непосредственным источником Моисея Каланкатуйского в отражении событий V в., то во втором - зависимость албанского историка от текста Приска совершенно исключена.

Согласно Елишэ, первое вторжение относилось ко времени Иездигерда II и произошло около 452 г. через Дербентский проход (Чор), второе состоялось при Перозе, когда вторгшиеся в 460/1 г. через Дарьяльский проход (Аланские ворота) кочевники участвовали в подавлении восстания албанского царя Вачэ. В обоих случаях у Елишэ во вторжении участвовали гунны - хайландуры. Последнее нашествие почти буквально отражено Моисеем Каланкатуйским, в то время как первое опущено. Исходя из этого, можно предположить, что события, описанные Каланкатуйским, могут «быть основаны на привлечении местного албанского материала, насыщенною интересными подробностями, и соответствовать рассказу Елишэ о вторжении 452 г. на Кавказ гуннов - хайландур, тем более, что время и место действия, на первый взгляд, совпадают. Между тем даже беглое сопоставление текстов Елишэ и Каланкатуйского говорит об обратном: события 452 г. у Елишэ и нашествие «северных народов» у Каланкатуйского не имеют ничего общего. Основанные действительно на привлечении уникальных исторических свидетельств (по-видимому, не дошедшей до нашего времени албанской агиографии, т. е. описания жития святых), события, о которых идет речь у албанского историка, в гораздо большой степени находятся в связи с коротким, но четко датированным сообщением византийского историка о вторжении в Закавказье 466 г.

Для сопоставления сведений Приска с данными Каланкатуйского остановимся на анализе их основных моментов. Наиболее важным в этом отношении представляется вопрос о том, с каким именно проходом связано нашествие «северных народов» в рассказе Каланкатуйского. Сразу отметим, что, по мнению К. В. Тревер и М. И. Артамонова (указ. соч., с. 226 - 227) (с. 72, прим. 15), это вторжение было совершено через Дербентский проход. Аргументируя свое предположение, К. В. Тревер считает, что если бы кочевники проникли на Кавказ через Дарьяльский проход, то сначала они должны были появиться в Иберии, но в нее они устремились только после остановки у г. Халхал. Что ж, подобный ход рассуждений вполне приемлем, исходя из анализа политической ситуации в Закавказье 30-х гг. VI в., т. е. именно того времени, к какому К. В. Тревер и относит это вторжение. Вместе с тем он не представляется убедительным, исходя из анализа политической обстановки в Закавказье в середине V в., т е. после смерти Маштоца.

Придавая первостепенное значение наиболее важному в стратегическом отношении Дербентскому проходу, сасанидское правительство всеми силами стремилось сохранить за собой твердый контроль над ним, а со времени активизации на Северном Кавказе гуннов в еще большей степени усилило этот контроль. При Иездигерде II в проходе Чора началось наиболее интенсивное строительство оборонительных укреплений, начатых еще при первых Сасанидах и окончательно законченных при Хосрове Ануширване (531 - 579) возведением знаменитых Дербентских стен. Контроль над областью Чора и самим проходом, где постоянно находился сасанидский гарнизон, осуществлялся непосредственно из столицы Сасанидов - Ктесифона (ок. нын. Багдада) через персидского марзбана еще задолго до упразднения царской власти в Албании при Перозе, когда власть в стране целиком перешла в руки сасанидского наместника, появившегося в столице Албании - Партаве (нын. Барда) сразу после отречения Вачэ в 463 г. Закреплению политического господства в Закавказье Сасанидов в этот период еще больше способствовало ослабление на Северном Кавказе могущества гуннской группировки хайландур, а вскоре и ее распад, связанный с передвижением из-за Волги в район Прикаспийской низменности и давлением гораздо более сильной новой группировки кочевников - сабир. Относительная стабилизация внешнеполитического положения Сасанидов на кавказской границе позволила Перозу сосредоточить максимум усилий на востоке своей державы, где он предпринял ряд решительных мер в борьбе с усилившимся к этому времени объединением кидаритов.

Совершенно иное положение наблюдалось в контроле Сасанидов над Дарьяльским проходом, который не всегда и не долго находился в руках Ирана. Являясь наиболее уязвимым местом на кавказской границе сасанидского государства и одним из главных факторов в политическом давлении Ирана на Византию, этот проход и находящееся в нем укрепление (Иуроейпаах Приска) неоднократно были предметом субсидий византийского двора Ктесифону. По свидетельству Иешу Стилиса, Пероз часто получал золото от ромеев для охраны этого прохода с тем, чтобы воспрепятствовать опустошению и разорению гуннами как сасанидских владений в Закавказье, так и византийский в Армении и на Евфрате. Между тем трудности, связанные с содержанием в малодоступном пункте постоянного гарнизона, тем более за счет нерегулярных, как правило, финансовых поступлений из Константинополя, а также не менее эффективное стремление сначала алан, а затем и гуннов сохранить за собой контроль над этим проходом, который позволял им совершать вторжения и грабить владения обеих держав, вынудили сасанидский двор отказаться на некоторое время от притязаний на господство в этом проходе. По словам Прокопия Кесарийского, Дарьяльским проходом (Каспийские ворота Прокопия) уже в начале царствования императора Анастасия (491 - 518) владел гунн Амбазук. И лишь в результате длительной войны с сабирами шаху Каваду (484 - 531) около 508 г. удалось более или менее прочно закрепиться в Дарьяльском проходе, где с этого времени был размещен постоянный сасанидский гарнизон (см. главу III).

Таким образом, на наш взгляд, наиболее вероятным местом вторжения «северных народов» в рассказе албанского историка мог быть именно Дарьяльский проход. Последовательность событий этого нашествия не только не противоречит такому положению, но четко его подтверждает. Вспомним, что, согласно Каланкатуйскому, «царь росмосоков с полком Тобельским» сначала перешел Куру и лишь затем, оказавшись в гаваре Ути, расположился у г. Халхал (т. е. близ нынешней Акстафы). Действительно, наиболее короткий и удобный путь к этому месту ведет именно через Дарьяльское ущелье и переправу через Куру, а не через более отдаленный Дербентский проход. Согласно сообщению Приска, гунны вторглись в Иберию также через Дарьяльский проход, так как Дербентский в эта время находился в руках сасанидского гарнизона. Однако в этой связи сразу же возникает вопрос: как в таком случае устранить возникшее противоречие между сообщением Приска о вторжении в Иберию и указанием Каланкатуйского о нападении на Албанию и остановку у Халхала? Между тем оба сообщения вовсе не противоречат друг другу. С одной стороны, по словам Елишэ и самого Каланкатуйского, зимняя резиденция албанских царей г. Халхал находился вблизи границы с Иберией, а албанский историк сообщает, что после разделения войска кочевников у Халхала одна их часть вторглась именно в Иберию. С другой стороны, Приск свидетельствует о нападении гуннов на армянские селения, а Каланкатуйский говорит о нашествии второй части войска на Армению. Таким образом, и в том и в другом случае последовательность событий не нарушается, несмотря на отсутствие в сообщении Приска недостающего звена в общей цепи событий - вторжения в Албанию. Между тем последнее обстоятельство также не противоречит дополнению Каланкатуйским сведения о нашествии третьей части войска на Албанию и легко увязывается с данными Приска. Видимо, здесь речь идет об одном и том же исходном районе, где сосредоточились основные силы кочевников во время вторжения и до момента их разделения на три части, и расположенном вблизи границ Иберии, Армении и Албании. Этим наиболее вероятным пунктом представлятся крепость, известная под названием Хунан (груз. Хунани, арм. Хунаракерт, местоположение которой точно определяется по «Географии Грузии» Вахушти Багратиона. Он локализует ее у места слияния р. Кдии (ныне Храми) с Курой, ниже так называемого «сломанного моста» или «места бывшего моста» (Нахидури хиди), на правом берегу Куры. Этот пункт действительно расположен как вблизи исторического Халхала на территории албанской провинции Ути, так и на границе между Иберией, Албанией и Арменией. Еще одним подтверждением данного обстоятельства может служить несомненная идентичность упомянутого в грузинской географии «сломанного моста» у крепости Хунан и «разрушенного моста» в рассказе Каланкатуйского.

Таким образом, вполне возможно, что выпавший из сообщения Приска факт вторжения гуннов и в Албанию, мог явиться либо результатом неосведомленности византийского историка в тонкостях географии трех закавказских государств, либо неточностью или неполным объемом полученной им информации.

В связи с нашествием «северных племен» в рассказе Моисея Каланкатуйсксго особый интерес представляют собой наименования кочевников, переданные албанским историком. К. В. Тревер усматривает в «росмосоках» и «тобелах» какие-то неизвестные «новые» племена, обитавшие в степных районах Северного Кавказа (указ. соч., с. 227), Между тем М. И. Артамонов справедливо отмечает, что эти наименования попали в текст Каланкатуйского как традиционные названия «северных варваров», известных из Библии (Гог, Магог, Рош, Мешех, Тобел). По мнению М. И. Артамонова, под библейскими наименованиями скрываются подлинные имена кочевников, которыми, судя по хронологии, могли быть интересующие нас хайландуры (указ. соч., с. 72, прим. 15). Эта точка зрения как нельзя кстати отвечает основной задаче исследуемого нами вопроса. Итак, из приведенных Приском этнических наименований трех племен, сарагуры еще только один раз упоминаются в источниках. Они названы в сирийской хронике Захарии Ритора среди племен, обитавших за Кавказским хребтом. Несколько раз встречается в источниках второе племя Приска - огуры. Они также названы в перечне племен Захарии Ритора. А краткое замечание Менандра Протектора, об огурах в связи с возвращением в Константинополь в 568 г. византийского посла Земарха, находившегося в ставке тюркского кагана Истеми на Алтае, позволяет локализовать это племя к западу от Волги. Больше всего сведений в источниках сохранилось о третьем племени Приска - оногурах. Последние хорошо известны сразу трем авторам VI в.: византийскому историку Агафию, латинскому автору Иордану, сирийцу Захарии Ритору. Их упоминает Феофилакт Симокатта, писавший в начале VII в. Анонимный автор Равеннской космографии (VII в.) знает страну Оногорию, расположенную к востоку от Меотиды (Азовское море). Именно здесь византийские хронисты IX в. Феофан и Никифор помещают «древнюю Великую Булгарию», страну, расположенную около Меотиды до реки Куфис (Кубань) и населенную племенем «унногундур - булгар». По сообщению византийского императора Константина Порфирородного (X в.), вошедшего в историю больше как историка и литератора, чем царствующая особа, булгары в конце правления императора Константина Погоната (668 - 685), в 679 г. перешли Дунай во главе с ханом Аспарухом (основателем будущего Болгарского царства). Тогда стало известно их имя, пишет Константин, «ибо прежде их; называли оногундурами». На основании всех этих данных исследователи пришли к выводу, что хунугуры (Иордан), унагуры (Захария Ритор), уннугуры (Симокатта), унно - гундуры (Феофан, Никифор), оногундуры (Константин Порфирородный) - видоизменения этнического имени одного» и того же булгарского племени - оногур, впервые упоминаемого в тексте Приска. Более того, из прямых указаний источников следует, что вытесненные сабирами в 60-х гг. V в. оногуры заняли области восточного побережья Азовского моря до Кубани, где в VII в. Равеннскому Анониму стала известна страна, носящая их имя - Оногория. Это-же самое булгарское племя зафиксировано и в армянских источниках: у Мовсеса Хоренаци в форме «влнудр - булгар», а в Армянской географии в форме «онолхондор - булгар». Отсюда получается, что несмотря на различные видоизменения, этническое имя булгарского племени оногур прослеживается в источниках на греческом, латинском, сирийском, армянском языках с V по X в. Именно это самое племя фигурирует и в тексте Елишэ в форме «хайландур». Это одно единственное отождествление дает нам возможность ответить на многие вопросы, заданные в начале нашей главы. Отыскать хайландур оказалось действительно не так-то легко. Но зато с их помощью мы сейчас имеем возможность восстановить логически цельную, взаимосвязанную картину хода исторических событий на Кавказе в первой половине V в., которую до сих пор еще не удавалось воссоздать.

Уход основной массы гуннов из степей Северного Кавказа в 371 г. на запад, в Причерноморье, а затем в Подунавье, не повлек за собой передвижения всех гуннских племен. Часть из них, а именно булгарские племена сарагур, огур и оногур, передвинувшиеся в конце 60-х гг. IV в. с основной массой родственных им других гунно-булгарских племен (утигур, кутригур, биттугур и др.) из междуречья Урала и Волги на Кавказ, но по каким-то неизвестным нам причинам последними перешедшие Волгу, не последовали за главными гуннскими ордами в Европу, а остались кочевать в северо-западной части Прикаспийских степей, менее всего затронутых гуннским нашествием. Именно с этим обстоятельством главного этапа гуннского движения связаны особенности исторического развития кавказского региона и начало складывания на Северном Кавказе современных этнических общностей. Гуннское нашествие и последующее за ним крушение на Северном Кавказе господства ираноязычного этнического массива привело к резкой перестановке политических и этнических сил в этом регионе. Приток из-за Волги ряда новых племен и расселение их на территории, уже со II в. занятой гуннскими племенами первой миграционной волны (барсилы, хазары), явился сильным импульсом к общему подъему гунно-булгарских племен, что впоследствии привело к росту их могущества и политического преобладания на Северном Кавказе. С этого времени здесь начал интенсивно развиваться процесс объединения различных по происхождению, языку и культуре племенных групп в межплеменную конфедерацию, сочетавшую старые структурные формы с новыми, привнесенными извне новой волной азиатских кочевников.

Видимо, уже в самом начале V в. в степной полосе Восточного Предкавказья завершился процесс становления первого крупного гунно-булгарского объединения во главе с оногурами. Их этническим именем стал обозначаться весь этот племенной союз, получивший у Елишэ название хайландур. Наряду с булгарскими племенами сарагур, огур и оногур, составлявшими ядро этого объединения и его главную военную силу, в состав последнего были включены и другие более или менее крупные племенные и родоплеменные элементы. К их числу следует отнести прежде всего булгарские племена Берсилии - барсил и хазар, сведения о которых выпадают из источников вплоть до середины VI в., часть кочевых и полукочевых племен сармато-аланского происхождения, остатки которых после гуннского - нашествия продолжали обитать в степях Восточного Предкавказья (маскуты и др.), а также некоторые оседлые племена местного кавказского происхождения (предки совр. чеченцев, ингушей, дагестанцев). Все эти разнородные этнические группы, удельный вес которых в этом объединении был, очевидно, значителен, представляли собой подвластное или союзное гуннам население и дополнительные военные контингента. С этого времени обширный район северо-западной части Прикаспийских степей от низовий Волги на севере до Аланских ворот (Дарьял) на юго-западе и Чора (Дербент) на юго-востоке стал известен как «страна хайландур» (оногур), что значительно расширило понятие «страны гуннов» (или Берсилии) в сведениях армянских источников до V в. Можно попытаться даже локализовать на этой территории места расселения и кочевий трех основных племен этого объединения: в низовьях Волги и северо-восточной части совр. Калмыцких степей (возможно, до реки Кумы) располагались кочевья сарагур; южнее, в степях Северного Дагестана (Берсилии) - места обитания огур и, наконец, в бассейне Терека и Сулака и далее на юг и юго-запад - кочевья оногур.