Чтение онлайн

Старики в знак согласия закивали головами, а злобные рожи молодых, немного смягчились. Все выпили, кроме самого молодого, Георгия, которому братья пить не позволяли. Закусили водку конфетами из открытой коробки.

– Так, где мой выигрыш?
– вновь спросил Володя насмешливо.

Громила растерянно почесал бритый затылок: открытая коробка опустела. Средний брат сердито всучил другую коробку Хлюдову.

– На бери! Пусть жопа слипнется!- возмущенно произнес Давид.
– Ах, какой жадный капитан! Кунаком назывался! Ай-яй!

– Я не жадный, а принципиальный! Играем дальше?

– Играем!
– решительно произнес громила Эдик.

Ромашкину совсем захорошело. Он налил еще водки дедам, себе и остальным игрокам, и вновь предложил выпить. Тост произнес бородач, старший из осетин:

– За нашу Советскую Армию!

– До дна!
– гаркнул Володя и залпом выпил свои полстакана. Ромашкин выцедил спиртное медленно, с отвращением, морщась.

Хлюдов усмехнулся:

– На тебя тошно смотреть! Ты словно мою кровь пьешь! Так морщишься!

– Не нравится - не смотри!
– Никита выдохнул с шумом воздух и с чувством произнес: - Эх, сейчас бы спеть!

Средний брат с готовностью начал выводить что-то зычное, гортанное, с придыханием. Деды песню подхватили. Громила сорвал с себя рубашку, и свирепо вращая зрачками глаз, пустился в пляс. Молодой Георгий, подсвистывал и что-то выкрикивал. Хлюдов принялся стучать по столику как по барабану. Звуки этого пластикового "тамтама" гулко загромыхали в вагоне. Ромашкин вначале что-то пытался красиво подпевать, а потом скинул китель и присоединился в пляске к громиле.

Песни и танцы продолжались еще около часа, но дальнейшие события, воспринимались Никитой, словно во сне, и происходили не с ним. Табачный дым, вагонная пыль, пот от разгоряченных тел, алкоголь, окончательно замутили сознание. Спертый воздух жарко натопленного вагона доконал офицеров. Каждый глоток воздуха проглатывался взахлеб, словно кисель. Все поплыло, закружилось и пропало....

Глава 10. Поход в Иран.

– Эй, офисер! Вставай! Педжен проехаль!
– прозвучал нудный и противный голос.

Никита никак не мог разомкнуть опухшие, словно многопудовые веки. Он потер их кулаками, но глаза не раскрылись. Резь, словно в них насыпали песок. А голова... По черепу будто бабахнули бревном. Тошнило. Двумя пальцами Ромашкин раскрыл правое веко, и один зрачок уставился в полумрак. Состояние было такое, как будто глаза жили отдельно от головы, а голова отдельно от остального организма. Ну, а желудок был вообще инородным телом.

– Бр-р-р! Никита попытался что-то сказать, но из разомкнувшихся губ послышался только легкий хрип.
– Х-х-р-р.

Ромашкин схватил стоящий на столике стакан и выпил содержимое до дна. К сожалению в нем был не ром и не пиво, а обыкновенная теплая кипяченая вода. Но язык в результате язык сумел зашевелиться, и появилась возможность издавать нечленораздельные звуки.

– Воха! Хлюдов! На выход! Вовка!
– промямлил Ромашкин.

Капитан приподнял голову со смятой фуражки-аэродрома и тупо уставился на Никиту:

– Ты хто?

– Я? Ромашкин! Ты что, совсем сбрендил? А ты тогда кто?

Хлюдов посмотрел мутным невидящим взором по сторонам, обвел еще раз пространство вагона глазами и спросил.

– А действительно кто я? Где я?

– Если мне не изменяет память ты Володя Хлюдов. Капитан Советской Армии. И сейчас мы в общем вагоне зачуханного пассажирского поезда, который движется с тихой скоростью, в какую- то задницу!

– Интересная мысль!
– хмыкнул Хлюдов и отхлебнул с десяток глотков воды из бутылки.
– Уф-ф! А где это относительно Вселенной? И кто мы как частица природы? Гуманоиды? Люди?

– Люди! Человеки! Вставай горький пьяница. Наша станция на горизонте. Не философствуй!

– А где ты видишь горизонт?
– удивился Хлюдов.
– За окном черно как у негра...

– Вот там и горизонт. Я ж тебе сказал, мы в нее движемся: медленно, но уверенно.

Проводник стоял рядом, и что-то на туркменском бурчал поторапливая.

– Чего тебе надо! Иноверец!
– рявкнул капитан.
– Чего бормочешь? Прекратить! Что-то мне твоя наглая рожа не нравится!

– Слюшай! А! зачем опять хулиганишь? Что я тебе плохого сделал, а? обиделся туркмен.
– Зачем?

– Да я твою физиономию в первый раз вижу!
– удивился капитан. Сгинь...

– Я проводник вагона. Твой станций! Приехаль! Вылезай офисер, не скандаль. Иначе милисия прийдет и заберет!

Ромашкин потянул за руку Хлюдова на выход, захватив подмышку обе шинели и фуражки. Володя нес в руках лишь коробку конфет и портфель. За дверью чернела беззвездная зимняя ночь. Выйдя в тамбур, капитан вновь начал препираться:

– Где станция, басурманин? Где Педжен? Куда ты нас завез, негодник?

– Вы его проехаль! Крепко спаль. Я будиль. Твоя, не проснулься. Оба теперь вылезаль!

– И что ты нам абориген, предлагаешь топать по ночной пустыне обратно?
– возмутился Хлюдов, цепляя за рубашку проводника, но ухватиться, никак не удавалось.
– Куда я должен вылезаль, чурка не русская?!

– Зачем по песку? По рельсам ходи! Скоро рассветет, не потеряетесь!прошипел проводник, отталкивая руки капитана.
– Сам ты чурка, офесер!

– Нет, пешком не пойдем. Доедем до Серахса, а оттуда вернемся поездом.

– Эй, не хулигань! Твой билет до Педжена! Слезай капитан, а то на станции милиция позову! Всю ночь буяниль, и опять начинаешь.

– Вовка! Пойдем пешком. Тут вроде бы не далече. Дотопаем, - потянул Никита за руку Хлюдова.

– Нет! Только паровозом. И какой из меня ходок? Ноги будто чужие! возражал Хлюдов.
– Паровозом! Чух-чух-чух! Ту-ту-у!

Но совместными усилиями и уговорами, не желающего сидеть в милицейской камере Ромашкина, и сердитого проводника, бурчащего капитана удалось выставить из тамбура. Никита, держась за поручни, осторожно спустился по ступенькам на гравий, а Хлюдов следом спрыгнули в его распростертые объятья. Поезд издал протяжный гудок и покатил, постукивая колесными парами, в непроглядную тьму.