Чтение онлайн

А больше всего Женька любила винтаж. Интерес к этим вещам у неё был почти платонический — она, как правило, ничего себе не покупала, даже не думала об этом. Ей было достаточно того чувства, которое рождалось в ней от прикосновения к этим вещам. Это было будто бы приглашение к путешествию. Во Францию шестидесятых; в Нью-Йорк конца семидесятых, в который Женька с юности была влюблена по старым фильмам Вуди Аллена; в Баварию… О, винтажные сарафаны в баварском стиле! Только однажды Женька не удержалась и всё-таки примерила один. Почти новый. Чёрный, в пол, на широких бретелях, с квадратным, вполне целомудренным вырезом, узкий в талии и плавно расширяющийся книзу. Он как-то удивительно совмещал в себе лёгкость летнего сарафана и сдержанность, взрослость добротного платья. Большие чёрные вещи обычно утяжеляли Женькин облик «девушки-лето», но этот сарафан как-то деликатно, ненавязчиво окутал её своей сумеречностью. Женька не терялась в его черноте, наоборот: светлые глаза и волосы казались ещё светлее, улыбка — белее. Если волосы собрать в тугой пучок, а в уши вдеть большие серьги — можно хоть на ковровую дорожку выходить. Правда, пояска от него так и не нашлось. О том, что он должен быть, говорили маленькие петельки на талии. И Женька решила, что потом сама подберёт к нему поясок… Этот сарафан был настолько по ней и так подходил ей по духу, что даже любители перемыть косточки всем её странностям восхищённо открыли рты, когда она вышла из примерочной в конце рабочей смены.

— Бери, бери! Этот твой, на «Рено», увидит — обомлеет!

Женька уже даже не вникала, где, кто и когда видел их на «Рено», как и откуда узнали (а узнали и это), что она проводит выходные в деревне и в лесу… Как в век информации эта самая информация сочится во все щели бытия — ей было не так уж и интересно. В конце концов, это дело неизбежное. А вот восторг в глазах сдержанных на похвалу сотрудниц был бесценен. С тех пор в каждый новый завоз Женька втайне ждала винтажного привета из старой доброй Европы, из прошлого. Такие приветы приходили редко — и в этом была своя прелесть. Прелесть ожидания встречи, маленького чуда, которое, кстати, действительно могло оказаться слишком маленьким и быть не по фигуре. «Не судьба», — философски решала Женька и без сожаления отпускала такое чудо в большой мир — туда, откуда оно и пришло.

В тот день, когда Володя сообщил о том, что ему придётся уехать, Женька, уже после разговора, тоже думала о сарафанах, пытаясь отвлечь себя от какой-то лёгкой тревоги. О сарафанах она думала увлечённо, в деталях: об узорах, рюшах, подолах; о том, кто и когда мог их носить… Но вдруг мыслям пришлось кардинально переменить направление: её отправили развешивать вещи в секцию детской одежды. Развесить одежонку от самой маленькой до потрёпанной подростковой. Маленькие вещички, совсем крохотные, до того ни о чём не говорившие Женьке, вдруг залопотали, вдруг улыбнулись ей — и она стала улыбаться в ответ, тут же начав примерять их на выдуманных пузанчиков. Женька жалела эти вещи — как недолго они прослужили! — и представляла себе их будущее, такое же короткое, как и прошлое… Об этом будущем как-то особенно приятно и свежо было думать. Оно пахло стиральным порошком, вкусной кашей, чем-то молочным, ванильным, резиновым… Потом пошли вещи постарше. Потом — ещё старше. Вот — подростки. Женька сначала не поняла, почему подростковые вещи как-то косо и недоверчиво на неё смотрят. А ещё эти вытянутые колени, затяжки где ни попадя, нитки… А потом догадалась: Володин Андрей, двенадцатилетний мальчишка, говорят, совсем отбился от рук. Изводит мать непослушанием, стал зависим от гаджетов… Так что это даже хорошо, что Володя поедет, думала Женька, как-то нарочито округляя это «хорошо» в своих мыслях до настоящего альтруистического. Конечно, не хотелось бы расставаться в «медовый месяц», но что поделаешь — в конце концов, они не подростки, а взрослые люди и вполне способны выдержать несколько недель разлуки. К тому же — дела, дела! Развод, Поля, дети. Дети по ней соскучились, спрашивают, куда она пропала, и обижаются. Сын Полиной подруги просится к ней на онлайн-репетиторство. В общем, жизнь толкает в обыденную колею — не всё же леса да праздники. Мир выкатывается из-под счастливой кровати и возвращает себе свои права. А сердце хотело и праздника, и леса — как можно гуще, дремучее, безлюднее. Но мало ли, чего хочется сердцу. К тому же осень на пороге. Самое непраздничное и самое правдивое время года. Их первая осень. Дожди, зонтики, мокрый лес, дымки костров, голые сучья. Потом зима, Новый год… И как-то уютно было об этом думать. Календарь делился теперь на двоих. Но — «тс-с»… Даже во внутреннем монологе на этом «двое» Женька делала звук своих мыслей потише, словно боясь вспугнуть это числительное-счастлительное…

Когда мы с Женькой впоследствии говорили об этом, она сказала мне, как своему «летописцу», что именно после того Володиного звонка эта история как бы «переломилась пополам». Что-то бесповоротно изменилось. Володя стал чаще приезжать в город по делам — Татьяна просила его забрать те или иные вещи у друзей, родственников, бывших её коллег, что-то купить для Андрея, какие-то лекарства, как будто там, в городе, где они жили, ничего этого не было. Володя, казалось, даже не думал, было это там или не было. Он ездил по делам, а вечером приезжал к Женьке и задерживался у неё чуть не до самой ночи. Иногда приезжал с Дианкой — и та как-то послушно и грустно лежала на коврике в прихожей в ожидании, пока они наговорятся и натешатся друг другом. Дианкина деликатность была удивительна: собака как будто чуяла, что в этой маленькой квартирке ничего нельзя трогать — ни носом, ни лапой, ни хвостом, а потому тихо лежала у зеркала и только вздрагивала, вела ухом, когда соседи хлопали дверьми, щёлкали замками, поднимались и опускались по лестнице…

Было в этих вечерних встречах что-то по-осеннему щемящее. Стоял конец августа, и за окном быстро темнело. Во дворе было тихо, всё громче задувал ветер. Время от времени Женьке казалось, что в прихожей рядом с Дианкой стоит чемодан, а та его охраняет. Она как бы начеку: не сорвётся ли хозяин в бурную речку чувств, не вздумает ли остаться, нырнуть в это всё с головой? Дианка и сама была не против этого, но воля хозяина была для неё законом, и воля его была другая — а значит, нужно было стеречь именно её. Впрочем, всё это были не столько реальные отношения Дианкиной преданности и Володиной воли, сколько нити интуиции, прошивающие Женькино бессознательное. И всё же была в этом правда — правда о том, что с головой в этой речке Женька купалась одна. Стреляная воробьишка, она могла бы бдительнее глядеть по сторонам, не нырять так глубоко и не задерживать дыхание надолго. Но оперение стреляного воробья, как и бока тёртого калача, плохо к ней «прирастало»…

Через несколько дней после первого разговора об отъезде в магазин неизвестно зачем явился Пётр, причём накануне Женька что-то такое необъяснимо предчувствовала. Он вошёл в зал магазина и сразу выделился среди посетителей своим лоском. Дорогие часы на металлическом браслете как бы невзначай блеснули на запястье. Тонкий бежевый плащ, длинный, с поясом, заказанный когда-то за границей, на фоне «старых вещей» переливался мягким глянцем «стоящей» вещи. Увидев Петра, Женька почти мгновенно соскользнула в своё привычное состояние рядом с ним, почувствовала себя так, как в последние годы чувствовала себя всегда; она — до ужаса нелепая. Как она вообще оказалась здесь, в этом затхлом шкафу для неудачников? Пётр ещё не видел её, стоявшую за колонной в отделе одежды XXL, они ещё не столкнулись взглядами, но магия старых нейронных связей сработала как часы. Женька поникла, съёжилась: она уже привыкла к себе новой — она простилась с той собой! Оказалось — нет… Недалеко от входа в магазин висела одежда для беременных: комбинезоны, платья, джинсы с бандажом… Пётр протянул руку к одному комбинезону, попробовал «джинсу» на ощупь, усмехнулся краешком губ и поднял глаза, стал оглядываться. Женька на ватных ногах дёрнулась с места и, не зная, увидел ли он её, быстрым шагом направилась в подсобку. Там ещё несколько минут её била мелкая дрожь. А вдруг — войдёт? А вдруг — её позовут к нему? Она ни за что не выйдет! Между тем, как ни странно это было ощущать, в этой дрожи не обошлось и без ноток радости: он пришёл, не забыл её, как-то узнал о ней, она что-то для него значит… Зачем ей нужна эта радость, она не знала. Но было в этом что-то тёмно-сладкое: какой-то горделивый шёпот звучал в сердце при мысли об этом визите.

Об этом шёпоте сердца она сказала только мне. Володе Женька раскрыла лишь явную тональность своей «подсобочной» дрожи: неприятие, непонимание, «что ему здесь нужно»… Володя, в свою очередь, лишь коротко удивился, пожал плечами — не более. Этот рассказ не произвёл на него никакого впечатления, как будто Пётр был человеком настолько «прошлым», что и говорить о нём было нечего. Призрак в длинном плаще — подумаешь! Женька даже почувствовала укор совести за то, что не преминула описать Володе блистательный облик этого «призрака». Володе было всё равно. Женьку, с одной стороны, порадовала его уверенность — в них, в себе, в настоящем, с другой… Она не дала себе додумать эту «другую» мысль. Первая «сторона» была абсолютно правдива: это дело прошлое, нет ничего более прошлого, чем это. В одно мгновение, когда они пили мятный чай на тёмной кухне (свет горел только в прихожей, где спала Диана), Женьке захотелось рассказать Володе, как сильно она любила этого «человека из прошлого», какая ни на что не похожая страсть сотрясала её в первые годы отношений с ним. «Где это всё, куда ушло и почему теперь нет на свете никого более чужого, чем он? И не будет ли эта предельная чужесть особой формой близости?» — хотела спросить Женька, как будто Володя что-то об этом знал. Но она чувствовала: спрашивать было нельзя, говорить об этом тоже. Тогда, в переписке, ещё можно было. Теперь — нет. Уже — нет. Тот тайный диалог, который всегда рано или поздно завязывается между двоими, уже начался. В нём уже появились правила и своего рода разметка партитуры: это — можно вывести на поверхность, это — нет, «молчи, рано», «поздно», «не нужно», «можно обойтись и без этого», «зачем ты это сказала?», «почему молчишь?», «как хорошо молчать вдвоём», «какое странное молчание»…

«Знаешь, мне бы очень хотелось остаться — остаться в этом. Впервые за долгие годы у меня возникло ощущение, что я дома. Здесь, в этой чужой квартире, там — в твоём доме, в лесу, в этом моём магазине, среди этих старых вещей, которые теперь для меня — как соседи, которые вечно чем-то норовят поделиться, о чём-то поболтать… В трамвае, на дороге, ведущей от дома до работы. Даже на дороге — я дома. О, эти солнечные углы утренних зданий! Ты знаешь, как они теперь для меня светятся? И окна… Как светятся окна! Никогда со мной такого не было — и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я прислушиваюсь к себе: как долго это продлится? Может ли всё это не заканчиваться никогда, а только менять золотистую шкурку, линять, каждый раз перерождаясь во что-то новое, ещё более удивительное? Когда в ответ на эти вопросы во мне поднимается волна, я слышу в её плеске счастливое «бесконечно», «всегда», «да»… Это «да» она перекатывает, как камешек, шлифуя его до блеска, каким не блестит и само золото. А в это время что-то в глубине — там, очень и очень глубоко — говорит иное. И это не столько «нет», сколько протест против самого вопроса, какой-то ропот, адресованный моему любопытству. И тогда я возвращаюсь в настоящее, изо всех сил держусь на плаву, как держишься ты (хотя так уверенно я не могу, признаюсь), но что-то то и дело тянет меня на ту глубину. А если не тянет, я как бы невзначай оборачиваюсь и вижу змеиную головку над водой… Возможно, это последствия пережитого стресса, возможно — тревожность, возможно — что-то ещё, с чем я в себе не знакома…

Но больше всего, больше даже чем этот «дом», чем «да» и «нет», меня волнует вот что: почему это письмо я не смогу тебе отправить?

Почему, поставив последнюю точку или последний вопросительный знак, финальное «люблю», я сложу этот листок вчетверо — и нет, не сожгу и не порву его, а положу в какой-нибудь блокнот. На память. Ты же знаешь, вероятно, эти случайные встречи со старыми письмами — полученными сто лет назад или неотправленными, с черновиками писем или выдержками из них. Спустя годы лезешь в комод или шкаф за чем-то простым, за книгой или какой-то квитанцией — и тут тебе приходит это письмо. В исписанном самолюбивой юношеской рукой блокноте, в конверте, не разрезанном, а разорванном, в студенческой тетради по исторической грамматике, в папке со старыми рисунками, в коробочке, где лежат шишки какого-нибудь давнего можжевельника, пробка от счастливого вина, старая банковская карточка из того времени, которое не хочется забывать. Удивительно, что эти письма всегда приходят вовремя… Я пишу это письмо тебе, но адресатом — знаю — окажусь сама. Что я себе отвечу тогда, стоя на стуле у открытых антресолей? Даже любопытно… Вот сейчас оно допишется и отправится в тот самый долгий ящик. Я даю тебе слово не перечитывать его до того момента, пока оно само вдруг не отыщет меня. А это случится, обязательно случится. И, чтобы это случилось, его нужно поскорее забыть. Таковы правила этой почты. А пока ещё помню, пока ещё здесь — знай: люблю… В добрый путь!

P.S. А если ты тоже пишешь себе такие письма?…»

Впрочем, наиболее животрепещущим вопросом всей этой предотъездной суеты был собачий вопрос. Где и с кем оставить Диану? Если бы Женьке не надо было ходить на работу, она смогла бы переехать к Володе и жить в своё и Дианкино удовольствие в деревне. Они гуляли бы по лесу без всякой опаски, снимали бы новые ролики для канала… «А где блогер?» — «Я за него!» — отвечала бы Женька аллюзией на старое кино. Володина публика приняла Женьку хорошо, в комментариях тут же пошли толки о том, в каких отношениях эта «гвоздичница» и автор канала. По счастливому Женькиному взгляду на видео было ясно в каких. И это тоже многих взбудоражило. Лесной блогер-одиночка, разоблачитель теневых лесопилок, суровый скиталец по дебрям и чащам, человек с таинственной грустинкой в глазах — и тут эта звонкоголосая, ладно тараторящая счастливица. Ух!..

Словом, медийные перспективы у этого проекта были. Но вольноотпущенницей герцогства старых вещей стать не так-то просто. Честно говоря, Женьке не очень-то этого и хотелось: находиться в доме, где повсюду висят эти счастливые фотографии, ей было бы трудно. С Володей она забывала о них, научилась их выключать, хотя на самом деле они никогда не выключались полностью. Чёрный экран, тишина, а красная кнопочка где-то внизу горит и не даёт забыть о предмете. Красный индикатор время от времени сменялся зелёным — от каких-то Володиных слов, от Женькиных мыслей, ассоциаций. Его включали вещи и запахи, интонации и сквозняки. Эти картинки, изображающие сцены из прошлого, как-то чувствовали её, знали, за что зацепиться в ней. Так мало-помалу между ними завязался почти не осознаваемый диалог. Стекло, деревянные рамки не мертвили эти картинки, не делали их артефактами прошлого. Они жили, хотели жить и как-то по-молодому требовали своего…