Чтение онлайн

Словом, о Мише можно говорить очень и очень долго. Как знать, может, я пишу эту книгу именно для того, чтобы рассказать вам о Мише? Во всяком случае, ему здесь будет отведено немало страниц. Так же, как и вы, я не знаю, чем закончится наша с Мишей история, но разве дело в конце? Разве история, происходящая с нами, не ценна сама по себе — без учёта «перспектив» и вероятности «хеппи-энда»? Да и что такое хеппи-энд в мире, не имеющем ни конца, ни начала? Одно могу сказать точно: ни с кем мне не было так интересно, как с Мишей. А это в жизни уж точно чего-то да стоит.

Итак, Миша не спал до пяти утра по очень простой и обыденной для нас причине: он читал и писал. Читал стихи и статьи о поэзии писал заметки о стихах, думал, анализировал, сопоставлял — и теперь, как всегда, был готов поделиться всем этим со мной.

Сейчас Миша увлечённо читал русскую поэзию двадцатых годов прошлого века, писал о ней статью для одного издания, с которым сотрудничал. Было интересно сопоставить: поэзия столетней давности — и современная, двадцатые годы того века — и едва начавшиеся двадцатые века нашего. Миша с восхищением говорил о конструктивизме и стихах Сельвинского. Энергичные, сочные строки, напитанные током, эйфорией и болью первых послереволюционных лет, звучали в моих наушниках в горячем Мишином исполнении. Миша радовался своим ночным находкам и вместе с тем был возмущён. Тем, что Сельвинский — гений языка и новатор — так незаслуженно «задвинут» своим современником и оппонентом Маяковским. Мне уже не раз приходилось защищать Маяковского перед Мишей, поворачивать его и так и этак, чтобы на виду был не только затёртый бронзовый нос «агитатора». Но Миша был непреклонен. И чем больше он узнавал Сельвинского, тем резче высказывался о славе Маяковского, которую даже конец «красной эпохи» не сильно пошатнул. В этом Миша видел идеологическую инерцию и бездумную веру в старые иерархии. Согласиться с этим я не могла: одинокий, трогательный в любви и вере Маяковский был для меня поэтом не «постаментным», а настоящим, хотя и далеко не любимым… Чтобы немного позлить Мишу, я сказала ему, что единственная площадь моего городка носит имя Маяковского. Миша зарычал, а я расхохоталась.

Он нараспев читал мне знаменитое «Ехали казаки» из «Улялаевщины», когда мой телефон снова завибрировал. Мишу, летящего во весь дух на горячем коне стиха, пришлось отключить. Звонил продавец одного из двух домов, которые мне предстояло посмотреть. Это был мужчина с низким, густым голосом. Отчего-то он представился мне этаким казаком с длинными усами, с папахой и шашкой на бедре. Я встряхнулась. Сергей Иванович, простой белорус, интересовался, во сколько я буду на месте и когда ему подъезжать. Полчаса, минут сорок от силы… Да-да, куда идти знаю, чуть что — навигатор в помощь. Отлично, договорились…

Домишко, который продавал Сергей Иванович, находился на окраине. Это раньше, в моём детстве, эта окраина была деревня деревней. А теперь цветущий молодой район. Пятиэтажные дома росли здесь как грибы. Вместе с ними вырос большой гипермаркет, рядом проложили прогулочную аллею… В общем, рассчитывать на окраинное уединение в случае покупки здешнего домика не приходилось. И ладно, чего монашествовать? Место мне очень нравилось — осталась бы тут хоть сейчас.

После разговора с Сергеем Ивановичем я не сразу перезвонила Мише — хотелось пройтись в тишине, продолжить разговор с памятью, прислушаться к будущему… Но мысли сами возвращались к нашему разговору. Поэты двадцатых годов жили в очень сложное время. Не всем из них суждено было пережить его. Кто-то догуливал последние вольные годы; кто-то не знал, что навсегда останется молодым; а кому-то было суждено надолго пережить свой талант, расцветший в ту пору. И всё же я понимала Мишу: это время закипало от бурлящей, окрыляющей энергии — энергии веры, страсти, заблуждения, большой исторической цели, от которой каждому перепало по капле, ядовитой или живительной… Конечно, наши молодые двадцатые тоже не лишены драйва, но питают его не «большие идеи», а культ успеха, благополучия, состоятельности. Этому культу не нужна революция. Это тихая реформация, тихие костры, приятно и красиво плавящие наши души… Может быть, здесь языки этого пламени меня не достанут?

Домик, который показал мне Сергей Иванович, понравился мне не сразу. Нет, место было прекрасным — выше всяких похвал. Картинка мечты. Рай интроверта. Самая-самая окраина, окна дома смотрят прямо в пшеничное поле, вдали виднеются деревенька и лес, стоящий за ней. И в то же время это не глушь: кругом дома, коттеджи, высокие фонари, рядом остановка автобуса, который трижды в день ходит отсюда на главную площадь.

Но сам домик… В нём жила покойная ныне матушка Сергея Ивановича — Сталина Леонидовна. Не сказать, что жила она совсем уж в деревенской обстановке: Сергей Иванович, как мог дотягивал её быт до современного. Домик не так давно был покрашен в ярко-синий цвет, в нём стояли хорошие окна, полы были, в общем, целые, и крыша, как сказал хозяин, не текла… Но атмосфера комнат всё же была печально-стариковской. Унылые старые обои, низкие потолки, печь, запах старой избы, ковры на стене и удобства — на улице… Из необычного было вот что: в самой большой комнате, в зале, на стенах висели акварельные рисунки, выполненные без особого мастерства, но милые: река, деревья, поле… Бумага была не новой, краски давно выцвели, и висели рисунки не в рамах, а просто так — были приклеены к обоям.

— Покойная матушка с молодости любила рисовать. Я многие рисунки забрал, а эти оставил… — пояснил Сергей Иванович. — Если захотите, потом уберёте…

Эта акварельная нотка как-то расположила меня к домику.

Во дворе имелся сарай и даже колодец, под окнами росли яблони и тонкая молодая вишенка. Раньше здесь явно были и огород, и палисадник… Но, когда матушке Сергея Ивановича перевалило за девяносто, она, как ни хотела, больше уже не могла заниматься грядками. И земля рядом с домиком одичала, заросла травой…

Я сомневалась. Как стану жить? Ночью выходить на улицу, чтобы… Но Сергей Иванович с таким теплом говорил об этом доме (он здесь вырос), так описывал здешнюю вечернюю тишину и полевой воздух, так нахваливал воду из колодца, ещё живого и чистого, что вскоре я и сама почувствовала себя здесь как дома. На старой электроплитке Сергей Иванович вскипятил воды, принесённой из колодца, и мы сели пить растворимый кофе с печеньем.

— Вы не смотрите, что дом старый! — говорил Сергей Иванович, пытаясь разбить ложкой сахар, затвердевший в фарфоровой сахарнице. — Вы поглядите, что теперь люди с этими старыми домами делают! Видели дом на повороте?

— Красного кирпича?

— Во-во. Думаете, недавно построили? А это изба деда Степана, обложенная кирпичом. Внук постарался, этаж пристроил. Живёт теперь как во дворце. А деревянные стены тёплые, сами понимаете… Внук этот говорит: «Чего я в столицу поеду? В съёмной клетушке ютиться?» Разве не прав? Главное, чтобы у вашего мужа руки росли откуда надо. Так что со временем обустроитесь… Да я и не каждому бы этот дом отдал. А ваше фото в «Вайбере» увидел — вы мне понравились.

— Спасибо! — отвечала я, макая в кофе очень сухую овсяную печенюшку. — Уютненько у вас тут…

— Так, что берите. Я и уступлю хорошенько… — говорил Сергей Иванович, и мне уже как-то хотелось ему верить, будто он человек свой, проверенный.

Второй дом был поближе к цивилизации — во всех планах. Правда, окна глядели не в поле, а на оживлённое шоссе и стоящую по другую его сторону новую пятиэтажку. Рядом была школа, вызывавшая у меня не самые приятные ассоциации. Невдалеке виднелась яркая крыша большого магазина, туда-сюда то и дело ездили машины. Цена этого дома была выше — и неспроста: тут было комфортнее, свежее, современнее. Разве что место совсем не вдохновляло… Я пообещала хозяйке в случае согласия связаться с ней в течение ближайшей недели…

— Вы, конечно, думайте, но у меня желающих много. Сегодня ещё две семьи смотреть придут… Кто быстрее согласится, тому и отдам. Дом хороший — перевозите вещи да живите, — сказала мне хозяйка.

Пейзаж или комфорт? Удобства или ежедневный заряд вдохновения, получаемый от летней, осенней, зимней — всегда разной — шири? Вы бы что выбрали? Как человек, всю жизнь проживший в квартире на всём готовеньком, я, после долгих раздумий и разговоров с Мишей, выбрала второй вариант. А вдохновением решено было заряжаться во время прогулок, пеших и велосипедных, по живописным окрестностям. Когда непростой выбор был сделан (а это случилось на рассвете в понедельник), я не могла дождаться утра, чтобы позвонить хозяйке. Наконец это время пришло. Стоя в пижаме над закипающей на плите туркой, кипя от волнения, я набрала номер…