Чтение онлайн

Первой подошла Марфа. Её пальцы белели на крахмальном фартуке, а глаза искали мои с той самой, глупой и опасной надеждой. Она говорила тихо, пользуясь шумом разговоров остальных.

— Алексей Платонович, — голос её дрогнул. — Возьмите меня с собой. В Тулу. Я буду служить вам, как никто другой. Вы же знаете…

Я знал. И в этом знании была вся проблема. Влюблённая служанка — это как заточенный нож. Можешь положить его в ножны и носить с собой, зная, что он всегда под рукой и предан только тебе. Но одно неловкое движение, капля ревности или обиды — и этот же нож легко войдёт тебе в спину. Преданность, замешанная на чувствах, — слишком ненадёжный фундамент.

— Нет, Марфа, — сказал я, и мои слова прозвучали мягче, чем я чувствовал. — Твоё место здесь. Поместье нужно оберегать. Я рассчитываю на твой разум и твои руки здесь.

Надежда в её глазах погасла, словно я задул свечу. Осталась лишь сжатая обида и боль. Она кивнула, не в силах говорить, и отвернулась.

Следующей была Фёкла. Доброе, вечно раскрасневшееся от плиты лицо, глаза на мокром месте.

— Господин наш, кормилец… Как же мы-то без вас? — она протянула свёрток, туго стянутый чистым полотенцем и перевязанный бечёвкой. От него шёл дивный, согревающий душу запах — сдоба, малина, домашнее тепло. — Возьмите. Ваш пирог. Любимый. Чтобы не скучали по домашней стряпне в дороге.

Я взял свёрток. Он был тяжёлым и по-настоящему тёплым, будто она только что вынула его из печи. Что-то дрогнуло у меня внутри, какая-то старая, детская струна. Словно это был не подарок служанки, а лепёшка в дорогу от матери, которой у Алексея не было последние годы. Хоть наши личности и не стали едины, память воспринималась как своя собственная.

Конечно, я разграничивал свои и чужие воспоминания, чётко осознавая, кто я и как появился в этом мире. Но тоска по родительской любви была знакома и мне. У Алексея погибла мать, а отец всегда был холоден по отношению к нему. Я не знал своего отца, так как он умер, пока я был совсем малышом. А мама много работала, она не могла давать мне достаточно тепла. Так что наши чувства были едины по этому поводу. К тому же, я скучал по маме, которая осталась где-то там на Земле, в ином мире.

— Спасибо, Фёкла. Искренне. Я этого не забуду.

Я протянул свободную руку и приобнял её за плечо, в ответ получил более ощутимые объятия. Хоть мы и не общались особо с этой женщиной, я любил её стряпню, чего никогда не скрывал. Видимо, в этом мире благодарность господ — редкость, потому её это трогало. Ну а я… Я всё ещё оставался внутри простым парнем, который вырос вне сословного общества.

Садовник Архип, молчаливый, как его любимые цветы, уже водрузил чемоданы в багажник подъехавшей чёрной машины. Мы с ним за год едва обменялись парой фраз. Он лишь кивнул мне.

Аркадий Петрович, стоявший рядом, выдвинулся вперёд. В его руках были конверты, которые он должен был оставить Акулине. Но раз все в сборе, он, видимо, решил сделать это открыто.

— Спасибо за службу, — пробасил он, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал почти по-отечески. — Год прошёл спокойно. Господин Алексей велел лично вас отблагодарить.

Он стал вручать конверты. И тут пошло то, чего я не видел никогда в Туле. Искренняя, немудрёная радость. Горничная Марфа ахнула, прижав конверт к груди, как и её сестра Евдокия. Я, кстати, так и не понял, родные они или двоюродные. Фёкла всё же пустила слезу. Сторож Потап, всё ещё каким-то чудом живой, что-то пробормотал, низко кланяясь. Холодов тут же схватил его, выпрямляя. Куда этому древнему старцу кланяться! Перетрудится ещё, переволнуется.

Вспомнилось, как он меня встретил бранью тёмным вечером, грозясь пустить в ход ружьё. Улыбка сама расползлась на лице. Как же давно это было!

И тут окно машины опустилось. Показалось довольное лицо Плетнёва.

— Заканчивайте. А то опоздаем!

Всё. Момент растаял. Аркадий Петрович хлопнул меня по плечу и направился к машине. Я обвёл взглядом крыльцо в последний раз: обиженный профиль Марфы, доброе, заплаканное лицо Фёклы, смущённо улыбающиеся слуг. Это был мой дом. Дом матери Алексея. Настоящий, простой и тёплый, как малиновый пирог в руках. Я его оставлял, будто отрывая частичку от себя.

Я сел на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезав меня от этого мира. Машина тронулась, мягко заскользив по асфальту.

В окно я видел, как они всё стоят у ворот и машут. А потом мы повернули за угол. Я откинулся на кожаную спинку, прижимая к себе тёплый свёрток. Его тепло было последним, что связывало меня с этим домом. Впереди ждал другой — огромный, холодный и полный чужих, надменных глаз. Одна глава закончилась. Начиналась новая.

Перрон был полон народа — уезжающих и провожающих. Суета, гул голосов — обычная жизнь вокзала, которая казалась сейчас чужеродной и назойливой. Посреди этого потока, на старой деревянной скамье у колонны, мы нашли Васю с его бабушкой.

Я не впервые видел эту женщину. Как-то заскочил за ним в небольшую однокомнатную квартиру. Валя Климовна только пришла из магазина вслед за нами, но так переволновалась, что и слова сказать не могла. Я тогда поспешил уйти, чтобы не смущать старушку. А на церемонию присяги она не пришла, так как давление поднялось от волнения.

Я мало общался с простолюдинами, но имена у них забавные для моего слуха. Но таков закон местный — нельзя брать аристократическое имя, если ты сам не аристократ или не дворянин.

Сейчас бабушка казалась совсем маленькой, ссохшейся, словно осенний лист, закутанная в поношенный, но чистый платок. Она была бережливой, всё откладывала любимому и единственному внуку. Собственно, так и насобирала огромную сумму, которой можно было оплатить год обучения в академии.

Её рука, тёмная и вся в прожилках, как корень дерева, крепко держала Васину ладонь. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

Вася сидел рядом, прямой и неестественно напряжённый, но его глаза лихорадочно бегали по перрону, выискивая нас.

Когда мы подошли, Вася подскочил со скамьи. Он больше не Снежнов и не Кузнецов, фамилию ему взяли Льдистов. Нужно было выбирать такую, какой не существовало в реестре дворян, так что пришлось поломать голову. Но в итоге получилось неплохо.

— Алексей! Аркадий Петрович! — его голос прозвучал немного испуганно. — Антон Александрович…

Последнему он даже поклонился. Всё же начальник городской полиции. На тренировки Плетнёв его не брал — куда, если он первой звезды? Обычный стандартный уровень силы для первокурсника. Не каждый дворянин мог похвастаться таким, а вот аристократ — да.

— Не стоит, — тихо рассмеялся Антон Александрович и похлопал его по плечу.

Всё же хороший он мужик, этот Плетнёв.

Вася старался улыбаться, но улыбка получалась кривой, натянутой. Похоже, он очень нервничал.

Его бабушка медленно подняла голову. Её глаза, мутные от возраста, с трудом сфокусировались на нас. Она не стала вставать, лишь кивнула, и её губы беззвучно шевельнулись.

Плетнёв коротко бросил:

— Время есть. Десять минут.

Аркадий Петрович подошёл к старухе, наклонился и сказал что-то тихое. Она взяла его огромную руку в свои две ладошки и просто держала, без слов, кивая. Наверное, он ее успокаивал.