Хочешь выжить - худей!
Шрифт:
– Да там Роберт из Насы приволок, - беспечно отмахнулась Фиана.
– Знаете что, девчонки, - стал подниматься Иосиф.
– А что это я тут с вами сплетничаю? Пойду все-таки к мужикам, пока они там всех вокруг не поубивали.
– Кстати, - вдруг заметила Сара, когда девушки остались одни.
– А каким боком здесь океан? Где мы, а где побережье? Или вас собираются перевозить к океану?
– Да нет вроде, - Фиана покачала головой.
– Даже до сто первой дороги довольно далеко... А действительно?
– Обе девушки вопросительно уставились на Дину.
– Ну и далеко, - огрызнулась она.
– Ну и подумаешь, а зато как красиво! Между прочим, в своем видении я даже вдыхала запах соленой воды, чувствовала морской бриз... Вы не представляете, девочки, как здорово было там, на луче, уходить и оставлять с носом всех этих...
– Еще как представляю, - откликнулась Фиана.
– Только я не могу уйти. У меня ведь Аэлита... И другие... Они же не все в резервации... Понимаешь, Диночка, многим женщинам в этом мире нужна помощь... Я очень хочу уйти, но не могу их оставить.
– Я с тобой, - быстро сказала Сара.
– И я, - кивнула Черри.
– Хотя тоже хочется на луч...
– Какие вы все благостные!
– с отвращением произнесла Дина.
– Можно подумать, кто-то оценит ваши благородные порывы!
Помолчали. В глазах Ундины кипели слезы, да и вся она закипала гневом, которого раньше никогда не видела и не ждала от нее Фиана.
– Девочки, что с вами?
– покачала головой Сандра.
– Ненавижу, - медленно процедила Дина.
– Весь этот страшный мир я не-на-ви-жу.
– Точно такое же... такую же... так же... короче... то же самое я слышала когда-то от одной знакомой...
– вздохнула Сара, - гадалки. Джули.
– Она до сих пор переживает за тот нервный срыв при тебе, - вставила Фиана.
– Это была Юля, если тебе интересно, мать твоего любимого Иосифа.
Кас-Сандра пристально посмотрела на подругу. Та почему-то смутилась, словно сказала нечто неприличное.
– Всю жизнь говорю не то, - тяжело произнесла Дина.
– Всю мою жизнь не могу попасть в правильное что надо! И делаю не то, и говорю не то, и думаю не так. Со всех сторон сплошная критика.
Сандра и Черри с Фианой переглянулись. Стало ясно, что у подруги назревает истерика, что ей надо выговориться или выкричаться и даже быть выслушанной.
– У вас, наверно, были мамы, как мамы, - пронзительно проговорила Дина (Фиана явственно содрогнулась на слове "мама") - а у меня...
– Тебя били?
– сочувственно спросила Фиана.
– Ремнем? Церковь?
Дина отрицательно покачала головой: - Уж лучше бы лупцевали... Нет, не церковь. Мои были интеллигенты. Знатоки поэзии серебряного века... Отчитывали долго и нудно за каждую мелочь, которую я не знала. Я до сих пор не люблю этот век русской поэзии, как ни стыдно признаться. Причем никогда ничему не учили, но подразумевалось, что я как-то сама должна была все знать. А еще... Она старалась давать мне прилюдно по морде... Чем больше публики, тем лучше...
– Дина зажмурилась и всхлипнула.
– Не советчица, не утешительница, не дарительница тепла, а жандарм, судья и прокурор в одном лице... Только на адвоката у меня не было права... А он, тоже непременно публично, высмеивал, причем, обязательно, откуда не ждала... Не меня защишал от невзгод, а всех вокруг от меня, вот что самое ужасное! Как будо я главный крокодил, а он великий герой. Боже мой! Как страшно я ненавижу этот мир, где родители ежеминутно и ежечасно губят и унижают собственных детей ради своего удовольствия!
Фиана вскрикнула: - Да нет же! Ты что, до сих пор ничего не поняла?
Дина и Сара обе повернули на нее головы. По щекам взволнованной девушки катились слезы, она тяжело дышала, щеки горели. Черри зажмурилась в каком-то, чуть ли не суеверном порыве.
– Не для какого ни удовольствия, а для самого прозаического самоутверждения!
– кричала Фиана.
– Ты только посмотри, какую жизнь каждому приходится выживать самому. Всех с детства унижали и мутузили, обманывали и морочили, всем втирали, всех лишали, заставляли соревноваться и бороться, всем внушали, от всех требовали, всех обмишуливали, жульничали, обо всех вытирали ноги, их посылали воевать, самих или мужей и сыновей, а кормили похоронками или, в лучшем случае, демагогией, - и все это под лозунгом, что сами заслужили зарабатывать в поте лица и рожать в муках, а рядом блистали дворцы тех, кто почему-то заслужил у доброго милого боженьки совсем другого, как ты думаешь, кем надо быть, чтобы спокойно к этой красоте относиться? Высшая справедливость? Так и посмотрели бы на нее внимательно, вместе с главным... блюстителем.
Кас-Сандра протестующе подняла руку: - Фиана, не надо! Остановись!
– Он же все прощает, - с издевкой ответила та.
– Способен ли простить и это?
Сара молчала. Дину всю трясло.
– Даже если так, - тихо произнесла Лапни.
– Что-то мне подсказывает, что и его главная движущая сила - самоутверждение.
– Выходит, и ваши благочестивые импульсы?
– А они, любые импульсы, не для кого-то, а для нас самих. Так что - да, выходит, так.
– Ну и ладно!
– Ну и ладно!
– Ну и ладно!
– Ну и ладно!
Вся четверка дружно расхохоталась сквозь слезы.
– Боже мой!
– Вспомнила Фиана.
– Я же обещала завтра привезти сюда Аэлиту. Она ведь будет ждать, надеяться... Постараюсь как-то объяснить по телефону... Бедная девочка, вот не везет!
Глава 29
Наутро ворота были намертво заперты. Своя охрана зорко бдила вовсю, никого не впускала и не выпускала. Резервацию плотно охватило мужественное полицейское оцепление. Бок о бок с полицейскими Яшка, небрежно поглаживая "ружжишко", и Роберт со своей гвардией строили планы, поминутно тыча руками в развернутый лист, в котором угадывалась карта. Феликс с решительным видом вышагивал вокруг, размахивая неизвестно откуда взятым ножом, готовился к бою и повторял неизвестно кому то по-английски, то по-русски, то вдруг переходил на испанский: - А мне что? Я должен защитить своего ребенка. Раз уж его мамаша сумасшедшая русская.
Он все-таки дождался ее поздней ночью, после общения с подругами, когда жена воровато скользнула в выделенную им комнату. Уайт сидел на креслице перед столом, на котором приготовил для Дины два апельсина, несколько персиков, даже маленькие треугольные сэндвичи с арахисовым маслом и яблочными дольками.
– Когда только успел, - с благодарностью посмотрела на супруга Ундина.
Веки его набрякли от усталости, на губных складках отразилась горечь.
– Это же надо было так довести собственного мужика, - подумала женщина.
– Ну и ведьма же я. Дарье не снилось.
Она подошла и осторожно села к нему на колени. Он принял ее, погрузневшую, и обхватил обеими руками.
– Прости меня, - сказал Феликс.
– Ты думаешь, завтра все?
– Бог знает... Я так, на всякий случай.
– Тогда и ты меня.
Они прижались друг к другу.
– Расскажи мне все, - попросил Уайт.
– Я хочу знать. В чем причина?
– Я не могу.
– Почему? Ты мне до сих пор не доверяешь?
– Я никому никогда не доверяла. Я даже девочкам, даже сегодня не смогла до конца раскрыться.
– Почему? Ты попробовала когда-то и тебя предали?
– Отец, - она сама вздрогнула от неожиданности, когда губы смогли выговорить это слово.
– Вот так же, "доверься мне, доверься мне" - и я сдуру взяла и разболтала о своих чувствах, хотя уже была достаточно взрослая, чтоб этого не делать...
Дина содрогнулась всем телом и заплакала.
– И он?
– Феликс стал укачивать ее на коленях, как ребенка.
– Вышучивал тебя по привычке? Или отключился на полслове?
– Если бы!
– Дина горько всхлипнула.
– Сначала обвинил меня, что я чувствую неправильно, затем, конечно, высмеял... А потом пошел и все до копеечки растрендел матери, та закатила истерику и они прорабатывали меня уже вдвоем за каждое чувство в отдельности: обижаться нельзя, надо прощать, полагается понимать других...