Чтение онлайн

Как в угаре слушал Павел родословную, сказал вдруг:

– Какой же грех! С казни той кровное любовью сошлось!

– Земли-то вволю!

– А потомок Павлов в болото - на дно.

Гордеевна обернулась: будто Митька в сенях сказал.

Вышла. Павел поднялся: "Куда это она?.." Постоял у окна.

Гордеевна с ведром шла к колодцу.

На подоконнике - письмо. Посмотрел и сунул в карман.

Гордеевна вернулась в избу... Словно бы Митька на лавке сидит.

Он сложил, перевязал бечевкой удочку.

– Где же тут посидеть лучше?

– А где тебе теплее, там и рыба греется. Ветер холодный.

Он вышел из избы. На той стороне, за кладямп, стоял Кирьяп. За дорогой, в белом частоколе берез, хозяин нагнувшись сидел. Напротив - па крыльце красивая молодка в рябиновой косынке. Оглянулся. В оконце сеней тенилось лицо хозяйки.

"Ждут",- подумал Павел. Чуть прошел, присел у соломы накопать червей н дальше, дальше по кустам. Не спешил. Шел по тропке к Угре, а потом свернул. Не выдержал и побежал.

"Стой... стой!" - гавкал голос хозяина.

"Держи.., держи!"-заливался его сын где-то рядом.

А в стороне взбешенно неслась женщина в рябиновой косынке. Впереди из-за дерева вышла старуха и подняла топор.

Повалился в овраг-падал в ветвяную чащу. Открывал глаза: луг... лес... луг... лес... низина сырая. Голые стволы. Вершины сплелись. Тянули неводом.

По краю склона, где тускнело свинцом небо, бревенчатая стена сарая. Сел рядом.

Никогда, никому, н отцу, не скажет, как забрел сюда.

Он пошел на север к железной дороге.

А дальше?

Было когда-то местечко. Туда и пробирался.

Ночь давняя, минувшая, не рассвела, а будто все озарялась трактирным фонарем на углу длинного дома, стругом заплывшего в снега, все пахла сеном морозным, играла музыкальной машиной-ревучими рожками про атамана.

Пашенька засыпал в темной комнатке на диване.

– Озяб, золотко ты мое,- прошептала хозяйка, укрыла шубой его, поцеловала.- Спи.

На двери задернула штору, разделась, сняла вспыхнувшие зелеными светлячками бусы, легла в постель.

– Тетя Даша, а откуда царя сбросили? С крыш;;?- спросил Пашенька.

– Л как с крыши. Шапочку бриллиантовую сняли и сбросили.

– А он заплакал?

– Как не заплакать. В одной рубашке остался,

– А за что его сбросили?

– Одним подавал, а другим нет. Они и возгпеаалнсь.

Из усадьбы выехали вчера, а сегодня уж в Москве, в трактире Малахова.

Антон Романович и хозяин трактира, молодой мужик в расшитой крестьянской рубахе, черноволосый, с воронеными глазами, сидели за столом.

Стоял графин с анисовой. Закуски в тарелочках:

икра, капуста с клюквой, моченые яблоки, судак заливной в фарфоровом блюде.

– Ах, царь, царь наш батюшка! И не спросился и не простился,сокрушался хозяин, вытирал слезу.

– Ничего, ничего, Гордей. Долго не будет. Демократия пожарами разойдется, слезами поледенеет. Сами за царем побегут.

– Пока что, а нам, барин Антон Романович, дружки надо держаться. Я вашу милость век не забуду. Что надо - помогем. Грозить кто будет или что, сообчите, Поездом живо, а там лесом. На глаз не попадем, а топор не всплывет.

– Уладится, Гордей, уладится. Дело на этом месте пошире разведем. Капитал сколотишь - свое дело начнешь. За строгости и опросы разные не серчай. Без порядка и строгости нельзя.

– Как серчать за благодарение ваше! Бог с вами, бог с вами. Этого и в уме нет.

– Знаю, не дураку помог.

В прихожей зазвонил колокольчик.

Викентий приехал. Одним махом будто стряхнул с теч бекешу, скинул барашковую шапку. Скрипнула кожа белых намороженных бурок. С ним и Астафий Желавин: одет точно как барин, только молоденек и хвощеват перед ним.

– Брат здесь?-спросил Викеитий.

– Здесь. А младшенький спит. Умаялся,- ответил Гордей и открыл дверь в комнату.

Под потолком луною светила лампа. Антон Романович откинул салфетку и поднялся.

– Астафий, со мной,- сказал Викеитий Желавину.- К столу проходи.

Антон Романович взглянул на брата - сказал глазами: "Не смей!"

– Благодарим, барин,-ответил Желавин.-Мы в трактире. Щей.

– Щи сегодня со свежей бараниной,- сказал Гордей и подал шапку Желавину.

Викентий оглянулся.

– Я повторять не люблю!

Желавнн, в байковой длинной косоворотке, перепоясанный ремнем с медной тяжелой пряжкой, вошел в комнату-поклонился. Присел к уголку на стул с тонкой в талии спинкой. Один барин - напротив - покраснел, вот-вот крикнет; другой - чуть ближе по кругу, сцепив на столе пальцы рук, чуть опустив голову, следил за братом.

Гордей наливал в рюмки. Желавин отвел графин от себя и сказал:

– Не равняй.

– Разрешаю,- сказал Викентий.

– И с вашего разрешения не возьму.

– Почему?

– Разврат для мужика,-с гневом сказал Антон Романович. Задел рукавом рюмку. Водка разлилась по скатерти. Вышел из-за стола.

Желавин хотел встать. Рука Викентия легла на плечо.

– Ваша правда, барин Антон Романович,- произнес Желавин.- Посидишь разок и на второй барского захочется.

Гордей застелил залитую скатерть салфеткой и снова налил барину.

– Это ж надо что-то совершить, чтоб заметили и допустили к барскому,добавил Желавин.- И выйдет, что не по любви совершил, а за подаяние. Веры не будет. Станете сомневаться: за что поклонился. Вот Гордей с графинчиком подскочит, так ему вера. Он вещество от вас имеет и за это вещество подскочил. А я подскочу с графинчиком, что вы .одумаете? Вещество ему не даем, а он подскакивает? Шут или проныра? Ведь за пустое никто не подскакивает. Так мир в понятии устроен. Гордей с вами и за столом может посидеть: в веществе взаимный вам интерес, а отсюда и вера проистекает.

– Астафнй, прекрати!- сказал Антон Романович, стоя в отдалении у оконной багроватой шторы.

– Не мешай,- проговорил Впкентий.

– Вы же сами учили меня, барин Антон Романович, каждое зерно мысли толочь, чтоб никакой соринки не оставалось. А то ветерок дунет-не в бровь, а в глаз попадет соринка-то.

Толки, толки,- смирился Антон Романович и сел в кресло, достал из кармашка жилета часы. Просияло золото.

– Не из своего, а из вашего,- продолжал Желавин.- Стережете мужика, как бы он от барского не развратился. А с голодного - спалит. Царя нет. На чем вам держаться? И за кого держаться, если вдруг отпихнут и со смолою горящей к вашей усадьбе кинутся? Пока ваше вещество не пропало, нас обретите. Вместе все как один царь!