Чтение онлайн

Желавин поднялся, в модном пальто с настрявшиМ11 колючками, в шляпе, со складным зонтиком тяжедб6 Дуб:-П;КИ.

– Тронемся, барин. Пока темно, может, на како!

товарный вскочим. До какого-нибудь городка.

Викентнй Романович отставал. Уже не по годам та кке походы и схватки.

– Побегает Гордей п в темном лесу удавится. А н6 удавится - страшен,сказал он.- Давно предал. Я будто не замечал.

– Скорей! Товарный стоит.

Ехали дальше на тормозной площадке.

Желавин уснул. А когда проснулся, сказал:

– Что-то будет нехорошее, барин.

– Стренут нас на болоте. Туда придем. Больше некуда.

Пророческими были слова: ждало всех их болото там сойдутся в явере военной порой.

ГЛАВА III

За неделю до начала войны немецкий самолет нарушил границу - углубился на нашу территорию, сбросив парашютиста.

Родником студенело утро, цвели шиповники по прибрежным зарослям, река еще не согрелась, рябила иоД северным ветром, хлопала волною в промоинах, когда вдруг из-за поворота Павел Ловягин увидел хутор и избу с края на знакомом с давних лет бугре под липами

Сюда он зашел со стороны границы, пробрался в Смоленск. Купил бамбуковую складную удочку - по виду рыбак, и - на поезде, а потом пешком прошел от станции по равнине полей, среди зеленой ржи,. под невысоким небом. В мутной чаще ею звенел и звенел .колокольчик жаворонка. А с края красной смородиной в росе блестела заря. Чистые остуженные запахи холодного рассвета грустью манили куда-то-к теплой избе, где иконой в утреннем огне чудилось детство. Да вот хоть бы так идти и идти, и чтоб никогда нс кончалась дорога.

Он видел виноградники в багрянце на берегах Сены, ослепительные черепичные крыши в бронзовых н изумрудных отрогах Альп, блестящие, как фольга, витрины Вены; он мог бы бежать за океанский край к бразильским пальмам. Но какая-то сила тянула его сюда - на русский проселок, который помнился и злом средь зеленой травы с голубыми незабудками, н заливными дождями, кропившими по кожаному верху тележки, и теплой осенью с озолоченной вдали березовой опушкой...

Боже, боже, сколько он мог рассказать про один этот проселок! А леса, и луга, и речка с рассеянным шафранным солнцем у обрыва, под которым ходили рыбины серебром и темные рыбины с алеющим пламенем на плавниках.

Он еще ничего не натворил. Его сбросили с нарушавшего границу самолета. В болотном бочаге затопил парашют, припорол его колом в дно п ушел.

Он спешил в детство, где был его уголок,- не в усадьбе, а в избе, которую выбрал когда-то отец: оказалось, сказку. На бревенчатой страничке ее жар-шпцсй пылала крестьянская печь.

Неужели теперь воля не примет его? Он не убил, не поджег. Он и не изгнанник, и не беглец: мальчонкой тележка отцовская увезла на чужбину. Земля родная пожалеет за любовь его, за разлуку с ней... Вон под кустами будто листики желтые и синие - цван-да-марья:.

по судьбе разлученные, а земля навек свенчала в одном цветке, и про это слышал.

Даже не взглянул на замшелый откос, где стояла когда-то усадьба. Но белый камень в траве поразил, как седой вечный странник в горестной дороге.

Он переступил порог избы. За столом сидели трое - в бревенчатой новой, красным расшитой сказке. Глянцевитые лица подревнели. Но один был молод, плечист, светел, в белой рубахе.

Не стареет добро.

– Вот и гость к нашему застолью,- сказал Никанор, посмотрел, как вошедший поставил у двери удочку.- Кажись, и рыбак,- улыбнулся.- Садись в чашке ловить.

Павел снял кепку н устало сел.

Гордеевна поставила гостю чашку с картофельным супом крестьянским, приправленным сыроквашей.

Тут не были назойливы с расспросами. Надо - человек сам скажет. Никанор заметил: ест гость степенно, по-мужицки, как в старину, молча и изредка поглядывал на хозяина, кусок брал строго.

"Верующий, что ль?- подумал Никанор.- Своих вон, как за столом подобает, и ложкой учил - не слушают".

Кирьян позавтракал. Встал из-за стола. Взял удочку гостя. Осмотрел.

– Жидка по нашей реке.

– Что, рыба крупная?- спросил Павел, слегка улыбаясь и опуская глаза.

– А есть такая, что и со дна не стронешь.

– У иных она сама вылетает,- заметил Никанор.- А есть - вываживают. Пуда два травы на леску намотает. А ко крючку-то ерш с ноготок.

Кирьян поставил удилище.

– В Смоленске купляли?

– Нет, в Москве.

Кирьян оделся, взял ружье и вышел.

Собрался в лес и Никанор. Заложил в ружье патрон, опустив ствол, довел затвором.

– Строго нынче. Родственник или кто, а в сельсовет заявись. Прежде не бывало. Не к войне ли? Не приведи такую страсть.

– Так, говорят, немцы на границе шумят.

– Ну, знать, и мы не только слухаем. А чего ему

тут? Что есть, того не своротишь.

В избе осталась Гордеевна: убирала и мыла посуду.

Павел сидел на лавке, правил оснастку к удилищу.

Спросил:

– А молодой - зять?

– Сынок. Зять на границе... Значит, еще с вечера тутотко. Ай ночевали где?- полюбопытствовала Гордеевна.

– Нет, не ночевал.

– А я ж подумала, поезд московский у нас с вечера.

Павел понял и сказал:

– Я из Москвы до Смоленска, а уже оттуда сюда.

На Днепр хотел. А в поезде одни пассажир на эту сторону посоветовал: и места красивые, и рыба хорошо берет. Особенно напротив барской усадьбы. Где же эта усадьба?

– Так сгорела. Молния ударила, шаром. Как была до самой тучи, так вся и сбегла. Шар взорвало - и по небу к по земле бляспуло. Сроду такой молнии не видели. У баб, на каких серьги были, сквозь платки видать было, словно огнем зажглись. По сей день на том месте мох да травка реденькая. Ели высоко рядом выросли, а их же ровесницы на бариновой гари метелочками. Не растут чего-то. Барин старый с мальчонком, говорят, сбежал, а братец залютовал. И в лес не ходи, бывало, и дома закрывайся. В болоте потоп.

– Как же звали барина?

– Викентий, по батюшке Ромаиыч. А Романа отец Иван - сын Павла. Когда француз шел, Павел с мужиками набегами на них ходили. Его схватили и в Красном повесили с двумя мужиками. Один - Алексей, а другой - Авсей, по матери мне так, как и Ловягиным их Павел, Авсей приходится. Перед казнью все трое побратовались. Перекрестились и, обратившись, сказали:

"Братьями на казни стоим за землю русскую!.." Чтоб люди слышали и передали. Только это потом все забылось. Мужиков казнили, а бабам земли хоть бы десятинку. Алексееву молодой барин в прислугу взял. Красивая была. По этой родне Фенька Жигарева. Муж в тюрьме. А вот с ней, грех-то, сын мой...