Чтение онлайн

Приютилась к могилам бузина, да земляника вплелась в былье. Расплавленная смола на соснах ладаном пахнет в духоте.

Вот и могила Федора Григорьевича.

Поставленный крест провалился с подтаявшей землей в какую-то дыру, над которой с тех пор, как в зыби, тряслась трава, даже когда кругом было тихо. Митя зарыл эту Дыру, земля снова провалилась и тянула в глубину крест.

Кажется, слышится оттуда не то шёпот, не то стон и плач.

Нс своя смерть, не угомонится: живет слухами и догадками, является в страхах - ищет потерянную где-то правду о себе.

"Вот и встретились, Федор. Здравствуй. Что ж, или Дорог для тебя не было, кроме этой? Чего испугался? Может, мое испугало? Или что-то случилось? Но все равно.

Это ж было, Федор? Можно подумать, перед грязью задрожал. Кто-то виноват, верю. По сам ты внггу продолжил... Прости..."

Дементий Федорович надел фуражку, поправил крест и услышал, как с шорохом посыпалась земля в дыру. Забилась трава над пустотой.

На самом дне с шипением, медленно потекло что-то черное.

"Змея",- отшатнулся Дементий Федорович.

Он уходил с кладбища с суеверным страхом. В могиле над прахом кощунственно билось живое и гадкое, будто давало какой-то знак живым, что к мертвому запала гадина, таилась во тьме с ожиданием, когда чуть ниже опустится крест, и тогда она, оплетая его, голодная и мотая, выползет в траву.

* * *

Проехали по булыжным мостовым Вязьмы, мимо гнилого болотца и покосившихся от ветхости заборов, окруженных пропыленными бурьянами.

За зеленым уютом садов и огородов-домики с резными и крашеными ставенками за шторками и занавесками хранили лень зноя.

Затравевшие дворы, гераньки в окнах, глухо закрытые калитки и рядом с ними, у дороги, скамейки под черемухой или сиренью. В этом году сирень щедро цвела, нависала над заборами жемчужными и малиново-голубыми гроздьями.

Группы солдат с винтовками на вокзальной площади, проезжие ждут пересадку. Многие сдут из Москвы в отпуск-в деревню на сенокосный воздух, к речкам и вольному молоку. Сидят и спят на траве, на скамейках сквера и у вокзала - всюду, где есть тень.

На площади Елагин вышел из машины. Шофер достзл из багажника гостинец Юлии в дорогу Дементию Федоровичу-сало и каравай хлеба. Каравай сообща запихнули в рюкзак и с трудом стянули узел над выпиравшей горбушкой.

– Честное слово, щит,-заложив руки под лямкг, поднял перед грудью рюкзак с караваем Дементий Федорович.

– Да, покрепче щита, как в живот весь войдет,- раздался голос.

Рядом, улыбаясь, стоял Стройкоз.

– Ты чего здесь?
– удивился Дементий Федорович.

– В Москву еду. Давно не видел,-ответил шуткой Стройков.

Елагину помогли надеть рюкзак. Стройков заметил, как покряхтел Дементий Федорович, пошутил:

– Своя ноша не тянет.

– Погляжу, как свою понесешь,-ответил Елагин.

– Все понесем. На всех хватит,- добавил Стройков с усмешкой, как-то вдруг ожесточившей его глаза, будто злостью своей и доволен был, что хватит ноши и тем, кто сроду не носил ее.

Елагин помахал фуражкой со ступенек вокзала и скрылся в темных и гудящих его недрах.

Стройков спешил в Москву.

Вчера, хотя и виду не подал, но новость о Ловягн:)е принял на душу с тягостью: понял - проглядели старое, и что-то не так было в убийстве Желавина и вине Федора Григорьевича. Пришел в отчаянье: все его догадки и поиски оказались на следах ложных или до того запутанных, что и не представлял себе, где же тот затоптанный временем след.

И вдруг Стройков загорелся. Новость-то о Ловягине попахивала близостью зверя. Чувствовал, как где-то близко таился настороженный и бешеный взгляд его. Нужно было сделать еще шаг или выждать-перехитрить на самом малом, выманить.

Приближался к зверю опасному и хитрому, и сам был слеп перед ним.

Но ничто не могло остановить его, и если зверь таился, как думал Стройков, и ждал, то сам охотник был нетерпелив. Внезапность казалась ему более решающей, чем осторожность: зверь мог уйти ц скрыться.

Вот и спешил Стройков в Москву к жене Желавина кое-что дополнительно узнать V нее из последних деньков ее мужа.

Ехал по безденежной командировке-за свой счет:

затею его никто всерьез не принял.

Москва встретила Стройкова теплым и душным ветерком. Как гигантский рой, погуживал город. Мелькала врезанная в асфальт зелень газонов с цветами. Вдали - золотом блещущие кремлевские соборы...

"Кажется, приехали".

А вот и Донской монастырь.

Стройков подошел к палатке и достал свою неразменную красную тридцатку. Купил плитку шоколада для маленькой дочки Желавина.

Не спеша шел по улице мимо старых домиков с палисадниками, с сиренью и акациями под окнами. От нагретого за день асфальта и мостовой тепло пахло пылью.

Несколько минут постоял он перед церковью Донского монастыря. Она была похожа на былинного богатыря, до плеч поднявшегося над стенами, могучего не только на земле, но и в небе, которое пламенеющим полем расстилалось за ним и из которого он выходил, но не приближался, как бы отдаленный веками, напоминал об истории грозного сражения и в своей победе возносил высоко над шлемом крест.

Жена Желавина Серафима работала дворником.

Жила в подвале, где предоставлена была ей казенная комнатка с окошком под потолком.

Стройков медленно спустился по темным ступенькам."

Вошел в коридор с множеством дверей и тусклой лампой в железной решетке, освещавшей осклизлые, потные стены.

В коридоре было пустынно, пахло сыростью и жареным луком.

Вот и дверь - самая крайняя, обитая клеенкой.

Расправил гимнастерку па груди и под ремнем. Постучал. Никто не ответил ему. Неужели дома нет? Вот досада!

Постучал сильнее и услышал шорох за дверью.

– Кто там?
– спросил женский голос.

Он узнал - Серафима.

– Это я, Стройков,- сказал и осторожно нажал на дверь. Закрыта.

– Кто?
– переспросил голос с испугом.

– Стройков,-повторил он.-Открой!

Она открыла. Была в нижней безрукавной кофточке, с большим вырезом на груди. Серафима встала бочком к двери, словно так скрывалась за ней.

– Или спать легла?
– спросил Стройков.

– Вы, Алексей Иванович? Заходите.