Чтение онлайн

– Предупреждает о каком-то госте.

– Видимо, что-то слышал. Брат сказал бы яснее.

А ключ домоуправу оставим.

– Отец проглядел врага и поплатился. Не знаем и сейчас.

– Ну, все обошлось. Успокойся.

– Корни остались. И почему ненависть к отцу? Ты росла рядом с Желавиным, знаешь его.

Не эта бы история, и прошел бы Желавин где-то в отдалении, опустив голову, будто и одинокий, скрылся бы за лужайкой под соснами, где когда-то девичье сердце встрепенулось перед юношей в краснозвездном шлеме - добрый витязь в заревых папоротниках улыбнулся ей.

Стал мужем. Но другой вслед уходящим зорко поглядел.

– Помнишь, как-то приехали к дяде Родиону погостить. Десять лет тебе было... А мне... двадцать восемь,- удивилась Полина Петровна той поре, когда молодость казалась вечной.-Ты на берегу с удочкой стоял, а я за кустом, в тени. Он подошел, меня не заметил и сказал: "С мамкой одни приехали? Вот и хорошо. Да не залейся".

– Он все уловил.

– Я жалела потом, что мы ездили туда.- И, помолчав, Полина Петровна добавила:-Какое-то зло заметило нас. Вот и все,- отвела разговор подальше от постигшего и уже конченного.-А кто такая Палаша? Ты в бреду повторял это имя.

Что-то ее, девичье, и молодое отцовское проглянуло в глазах сына.

– Она скрывала меня.

– Раненого?

– Да... Потом Федор Невидов тащил меня. Он плох, мама. Мне писал дядя Родион. Пострадал из-за меня.

Как искупить мне его страдание, мама?

Он опустил голову, слезы полились из его глаз.

– Сережа, ты полежи. Слаб совсем. Я провожу тебя.

– Не надо. Иди. У тебя же дела. Ты еще зайдешь?

– Конечно.

Она поцеловала его, еще раз взглянула ему в глаза, будто хотела что-то сказать, но лишь тронула его голову и, быстро и крепко пожав его руку, попрощалась.

Походил Сергей на костылях по двору, устал. Сел на скамейку у ворот.

От клумбы свежо и душисто пахло белым цветущим табаком и гвоздиками. Вяла сирень у забора. В вышине голубые заливы среди облаков. Шпиль шуховской башни, как мачта вплывавшего в порт корабля - все ближе и ближе причалы. Откуда он? От берегов черного дерева и слоновой кости, от храмов индийских, от Амазонки, от островов в океане; и там гремит барабан, визжит и кричит рукопашная на бугре возле пальм, и ведут пленников, на каменные алтари склоняют силой их головы Перед идолами.

– Сережа!

Он обернулся. Лия стояла перед ним в стеганке и в платке, засмуглилось лицо. За ресницами глаза как ночь ясная.

– Лийка, ты!

Будто пришла от бугров в весенних подснежниках, куда, после школы, заманивал двоих лугбвой ручеек близкой окраинки. Окружная дорога с полынными откосами. Зеленая даль.

– Откуда?

– С уборки. Под Можайском,-голос незнакомый, далекий, возбужденный радостью.
– Лазухина встретила. Он и сказал. Рюкзак бросила и к тебе. Жарко!

Она откинула платок и расстегнула стеганку. Пахнуло проселком, ветром осенним и ее теплом, нежным.

– Ты будто другая, Лия.

– И ты. Ты знаешь, когда я тебя вдруг увидела?

Когда осталась одна. Думаю, увидела. Вгляделась, а ты родной. Будто с тобою долгую жизнь прожила.

– Ты никогда не говорила так.

– Пора. Ведь пора.

"Лебедь, лебедь ты мой прекрасный",- как бы отозвалось из ее голоса.

– Приду вечером. Где?
– сказала она.

Сергей молчал, словно совесть испытывала его признания другой, которую в беде военной назвал женою своей, да и как в странном сне.

– Там, за воротами,- сказал он.

Лазухин поставил рюкзак на скамейку рядом с Сергеем.

– А милашенька где?

– Домой пошла, - ответил Сергей.

– Значит, назад тащить. Ты попробуй поднять этот мешочек. Одного белья па галантерейную палатку. А всяким аспирином можно стену зацементировать. Утюг, сковородки, зонтик от дождя и косарь для рубки и защиты. Да том инструкций. Сам Николай Ильич собирал.

Лазухин сел на скамейку.

Донесся отдаленный, будто бы потерявшийся голос?

– Аннушка... Аннушка... Танки!.. Стой!.. К речке не пускай... Ничего, ничего... Аннушка... Пособие на заводе дадут... Пальто Наташеньке купи... В школу зимой ходить... Пусть ходит... Аннушка...

Затих. Не позовет больше. Вынесут за ворота, отвезут на не далекое отсюда Даниловское кладбище - рядом с белой церковью, под ивами братские могилы широкие.

"Неужели все?
– подумал Сергей.
– Как же ей скажут, что его нет? Почему так? Тысячи лет. Разве легче было, не было слез? И от слез не сошлись в зеленой долине добрыми братьями".

– Ночью раненых привезли,- сказал Сергей.- Говорят, ждали удара под Брянском, а он танками на Чернигов - в степи. Выходит, сбили с прямой. Решил Украиной теплый и хлебный тыл себе обеспечить. Если там не завязнут, сражением за Москву решать нам свою историю, может, холодным осенним деньком.

– Не знаю, нужно ли истории, что я сейчас после занятий с винтовкой бегаю, через заборы прыгаю и мешки с песком таскаю? А на случай вот, Лазухпн полез в карман. Показал на ладони семена какие-то.- Чертополох! У Черемушек в овраге запасся.

– Зачем?

– Прорасту. Какие-то молекулы перейдут.

Сергей засмеялся.

– Ну, Пармеп, заучился!

– Его никакая лихоманка не берет. Сила дремучая, в колючках весь, словно в сражении. Прорасту, чертополохом вцеплюсь, а со своей земли не сойду. Хочешь?

– Меня и так не возьмет. Верю. Вроде как кремнем во мне что-то лежит. Все раскрошу и домой вернусь.

– Плюнь через плечо.

– Я своей судьбы след поцелую.

– А Лийка поцеловала? Хлеб ездила молотить. И на току, и в избе за столом. Видел, зубы-то какие у нее?

Я из трамвая вышел, гляжу, на той остановке что-то сверкнуло. А это она - улыбается.

– Счастливый ты человек, Пармен.

– Второй уже говорит. Значит, и третьего не миновать. Кто-то скажет? А что Лийка так скоро ушла?

– Вечером придет.

– Ну, так, может, рюкзачок-то и отдашь? А то у меня времени нет. Да посидите как на перине. Тут и пуховая подушка. Да ладно, отнесу. А то еще на свидание с мешком придешь. А так как ты прихрамываешь, то и будут кастрюли на всю улицу греметь.