Чтение онлайн

Никита с любопытством слушал Кирьяна: речист малый.

– Какая ж она, радость, на своей сторонке без бабенки?
– заметил с шуткой Никита.

– Без родной сторонки затужишь и с бабенкой.

– Тоже верно,- согласился Никита.- А не торопись.

Слова - серебряны, посулы - золотые, а на все божья воля,секретно говоря.

– Хоть чья воля, а свою и богу не отдам!

– А ежели намордник, как тому волку?

~ Ты, дядя Никита, от собственного страха, случаем, зайца не обгони, а меня испытывать нечего.

А на другой телеге свой разговор, свои откровения, которые так задушевны ночью.

Сидят рядом Катюша и Феня.

Тянет с лугов прохладой, сливается с притаенным, как в мякине, теплом дороги.

В высоте светлелись какие-то далекие, неподвижные среди звезд облака, и прямо под ними фосфорически мерцал луг, и эти облака и мерцающий луг размывали мглу мутно-холодным светом, серебрились березы.

– Кто ж провожает тебя?
– спросила Феня.

– А меня бесполезно провожать.

– Почему?

– Проводил - и прощай от плетня.

– Так никто и не нравится? Не поверю.

– Нравится. Только не знает он.

Феня засмеялась.

– Чудная ты, Катюшка. Разве это скроешь?

– Догадается, думаешь?

– Безусловно.

– А вот молчит. Значит, не пара ему.

– Кто же?

– Его тут нет. Далеко он. В Москве.

– Интересно,- сказала с лукавинкой Феня.- Артист, что ли, какой-нибудь? Лемешев, может?

– Нет, что ты,- с серьезностью отвела эту шутку Катя.- А тебе нравится Лемешев?

– Очень.

– И мне. Голос у него такой радостный.

Феня стряхнула с коленей лузгу от семечек и так, вроде бы между прочим, спросила:

– А Федя Невидов что, или разонравился?

Глаза Кати заблестели. Жарко стало щекам.

– Не разонравился, но и не набиваюсь,- сказала Катя про давнего дружка своего.- На военных курсах он в Москве. Будет политруком. Скоро в отпуск приедет.

– Пишет?
– спросила Феня.

– Кире письмо прислал. А мне в последней строчке привет с Угрою.

– Вот намека-то и не понимаешь.

– А что?

– Как Угра, родная ты для него.

– Правда?
– и радостно глянула в глаза Фени.- Какая ты... красивая... И до чего ж ты красивая!

– Спасибо за ласку. Бабам слаще меда такие слова.

– Слаще, когда милый говорит,- быстро уточнила Катя.

– Говорят, а потом забывают.

– Нет, Митя тебя всегда любил.

– От любви не загуливают, как он загуливал.

– Прости его. Мучается он теперь.

– - А тебе вроде бы жалко его?

– Жалко!

– Добрая, что ль?

– Как отвязанная ты от него.

Феня усмехнулась.

– Отвязанная или привязанная, а муж он мне - вот и все.

– Не серчай,- с примиряющей лаской сказала Катя.

– В чужой жизни все разбираемся.

– Зачем я сказала?

– Не переживай.

– Ведь сказала я так, чтоб особенно ты не винила его.

– А себя винила бы?

– Не так, не так мы с тобой говорим. Феня, милая,- и Катя обняла ее, прижалась к ней, чтоб успокоить.- Не со зла сказала, а для улыбки твоей перед Митей. Как же это одного винить, раз жили вместе.

– Ладно. Может, поеду к нему,- и пристально пригляделась к Кате, заметила, как тронулась от улыбки ямочка на ее щеке. "Как улыбка-то у них похожа",- подумала Феня о Кирьяне и сказала:-Хочешь, косынку тебе подарю, зеленую с красными маками? Наденешь, когда Федя приедет.

– Что еще будет, Феня?

– Уедешь с ним. А летом - сюда купаться, загорать.

Красота! Все помаленьку разъедутся,-сказала Феня, с задумчивостью оглядывая отстающую от телеги ветлу, которая все дальше и дальше уходила в поля и вот замглела в тумане, как мглело сейчас прошлое перед Феней, от которого, казалось ей, уезжала она.

Тихо-тихо идут кони, задумались и вдруг вспрянули от песни.

Никита запел.

Голос хрипловатый, с притаенной угрюминкой, не напрягаясь, пел, как это бывает, когда поют в лад неспешливой работе.

Эх, да никто не придет,

Никто не заплачет.

Кирьян подхватил, горячо загоревал в печали этой песни его голос.

Никто не заплачет

Над моею могилой...

Один пел с какой-то хмурой покорностью перед судьбою, а другой - со всей молодой силой звал, чтоб было не так, как в песне, чтоб пришел кто-то, не забывал про горько забытого.

Над моею могилой

Слезу не прольет.

Феня и Катя молча слушали: мужская песня, солдатская.

"Нет, пет, я пришла бы, пришла бы",- уверяла когото Катя с мокрыми от слез глазами.

"Вот и печаль, а красота-то какая",- думала Феня, и не верилось, что пели это знакомые ей люди.

Кирьян шел рядом с телегой, держась за гребенку.

Никита сидел спиною к нему, как-то сгорбясь криво.

Трепетало в полях заревцо от костра ночного, там человек на коне поднялся, стоял неподвижно, прислушиваясь к песне, как вещий и грозный призрак этих полей, в зеленых безднах которых тлеют кости и железо былых нашествий. Жадно росил ветер, горюнил с песней:

Эх, да слезу не прольет...

* * *

Приехали в Павлиново перед полуночью. Рубиново мреет огонек стрелки за станцией. Тут путь на Ельню, а дальше - сам Смоленск в блеске соборов возносит грозную славу свою.

Рядом со станцией - деревенька в кипучей зелени вете/г, желтые ромашки и мурава в проулках босоногого детства.

Кое-где опустелые избы стоят. Окна и двери крестнакрест заколочены досками, разворошена пропревшая солома на крышах.

Где ж хозяева этих изб?.. Кто уехал с близкой дороги в Москву за приманчивым счастьем, кто на стройки, а кое-кого сослали за прошлое, за выстрел из обреза в глухую ночь.

Вот и стоят одинокие избы, даже ласточки не вьют тут гнезд: пугает их чужина, милее им те окошки, где теплой печью пахнет и хлебом и гомонит семья.

Под тополями у коновязи Никита и Кирьян распрягли коней. Сложили под телеги тяжелые хомуты и седелки с парким от пота войлоком.

Стояли тут и другие подводы, в которых мужчины, попыхивая цигарками, и женщины, закутавшись в полушалки, ждали конца ночи. Ждали с истинно русским терпением, превозмогшим когда-то и века татарского ига и многие войны. И еще бог весть через какие кручины пройдет в свою даль это наше терпение с непогубимой красотою во взоре из-под простого платка.