Чтение онлайн

Кирьян пошел спать, и лишь только скрылся за дверью, как Никанор огляделся и сказал Гордеевне:

– Ты малому голову не мути такими разговорами.

Нму про свое надо думать. И не стращай. Пропасть и на печи можно. А он дело решил. Лесная служба - всегда служба. Боюсь, не взяли бы уж кого?решил Нпканор сейчас же сходить в лесничество, но чего-то раздумывал, не сбить бы жизнь малому.

Долго надевал сапоги. Разглядывал ружья - старое и новое. Потом чаю налил. Щипцами откусил маленький кусочек сахару. С синевой сахар, сладкий. Одну чашку выпил, еще и на другую осталось.

– Собрался, так иди,- поторопила его Гордеевна.

В сенях послышались шаги. Открылась дверь. На пороге Феня в легком, но темном платке, в темной кофте

показалась красивой тенью.

– К вам на минутку,- сказала она.

– Хоть и не на минутку, заходи.

– Спасибо,- с покорностью сказала она.

– Садись чай пить,- пригласил Никанор.

Гордеевна обмахнула табуретку и поставила ее к столу.

Хоть и на быстрый разговор зашла Феня, а присела, уважила хозяев. Поставила себе на колени узелок.

– Спросить вас хотела, дядя Никанор, как мне лучше в Сычевку доехать?

– А зачем?

– К Мите в лагерь.

– Как же это тебе лучше доехать?- задумался Никанор не над тем, как доехать, а что и такие бывают дороги: в лагеря и тюрьмы.-Никак уж и собралась?- спросил он.

– К тетке еще зайду.

Им было по пути в Щекино - село на той стороне Угры.

– Ты ж поклон Мите передай,- сказала Гордеевна.

– Передам, тетя. Добраться бы.

Вышли из избы и свернули к конопляникам, где пробита стежка к Угре.

Никанор сказал Фене, как ловчее доехать; утром с почтой до Всход, а оттуда до станции, а там поездом.

Они перешли над Угрой по кладям.

На той стороне, за лугом, дорога. Лес березовой опушкой вышел уже навстречу к вечерней, еще не собравшейся зорьке.

– Еду, дядя Никанор, а душа не тянет,- призналась Фсня.

– Конечно, веселого тут мало. Но ты молодцом держишься. Так и надо. Без терпения никто не живет.

Он незаметно уступил ей тропку, а сам рядом по траве пошел.

– Не умеем мы жить. И никто не научит. Как слепые,- сказала Феня.

– Есть умные-то. Да ведь не слушаемся.

– Один послушается, а другой по себе все и собьет.

– Отойди, раз не по нраву. Хорошее не сразу найдешь. Рядом бывает, а еще ум не дозрел до ясности на хорошее-то. Когда и пождать надо.

– Жданьем себя тешим.

– Что поделаешь, как не дается? Рад бы боровичок какой-нибудь подрезать, а нет в траве, не видать, хоть ты убейся.

Феня сорвала травинку, покусала се и откинула,

– А вы дружно живете?

– Живем. Вот насчет малого в лесничество иду, В объездчики рвется.

– Хорошо,- сказала Феня и, нагнувшись, другую сорвала травинку - не сразу, а потянулась стеблина и лопнула где-то у корня.- Жену ему еще подходящую.

– Пока разберется в подходящих, а какая-нибудь вертихвостка живо обротает.

Тропка с кручинки оборвалась в овраг. На дне болотце в тине проточено ручьем.

Над ручьем выстланы жерди. Феня быстро проскочила по ним. А Никанор прилаживался, как бы пройти и не рухнуть.

– Давайте руку, дядя Никанор.

– Меня разве удержишь. Лучше один, а то вдвоем всю эту квашню рассадим.

Но согласился. Рука у Фени сухая, горячая. Сжала крепко. С осторожностью ступал Никанор, чуть шагнул, придерживая ружье. Под ногой треснула жердь, и завалился бы он, но Феня удержала.

Выбрался на ту сторону оврага. Отдышался, откашливаясь.

Феня смеется, и зубы ее влажно блестят"

– Чуть сама не полетела.

– Как еще удержала? Во мне все пять пудов с сапогами,- сказал Никанор и подумал: "За что ж тебя такую прогуляли, милая?"

Повеселела Феня на этой тропке среди ромашек, венчально белых в малиновых клеверах. Забыла на минутку про свою дорогу к мужу.

– Я, дядя Никанор, семейную жизнь люблю. Да чтоб народу побольше.

– Трение выйдет.

– С тренья и мука мягче бывает.

– Вот ты какая, а в отшельную избу пошла.

– Не знала. А теперь, как пожила, умом чуть дозрела.

Подождать бы надо. Верно вы сказали. А ждать не хочется. Не знала, чего дождусь... Прощайте...

Феня уходила в сторону, как птниу ветром, сносило ее все дальше и дальше от дороги.

* * *

Щекино в полутора километрах от хутора, на кряже

по левому таловому берегу Угры, от которой отдалены избы луговой поймой-займищем.

Разветвлялись отсюда дороги на Буду, где подымливал заводишко по перегону окрестных лесов в древесный спирт и деготь. А дальше - Дорогобуж на старой Смоленской дороге, откуда захаживали, бывало, поляки с литовцами и французы в здешнюю житную сторону; напрямую - не расстающийся с Утрою большак на Всходы, куда в двадцативерстую даль, погуживая над полями, тянулись провода к районным властям и к почте.

Когда-то в Щекине звонила церквушка над озером.

Теперь стоит забытая.

Крест с распятием унесли из церкви в леса, к роднику, где и врубили в сосну.

В сумрачных заводях зарастало озеро камышами, стрелолистом и кувшинками, и лишь на самом темени лаково отливал чистый покров.

Ближе к лесу - сыроварня, куда свозили из здешних деревень молоко, из которого вытваривали творог и масло. Тут и лесничество с питомником полем маленьких елочек и сосенок, которые уйдут отсюда, вроются в лесные пустоши.

За селом на взгорке, на сухой земле соснового леса, кладбище, как и положено русскому селу. Рядом с жизнью в скрытом сумраке стояли кресты, повитые вьюнками, в пахучем земляничнике на затравевших буграх с оконченной в них чьей-то судьбой, но не пропавшей: несут живые ответ за дела и грехи умерших, что, бывает, слышится и плач под соснами и проклятия.

Разбросаны избы вокруг площади с травою, с гусями, с колодцем, где смыкались дороги у сруба над родниковой студеной жилой.

Стояли за озером избы, окнами на берег, на который падала рано по вечерам хмурь лесная.