Чтение онлайн

Тут, поближе к большаку, изба тетки Фени - Анфисы.

В няньках по московским квартирам просуетилась она всю молодость. Хоть и не стара сейчас, а упустила свое - одна живет.

Небольшого роста, с подлитой полнотою в груди и в бедрах, с суховатыми смуглистыми ногами, с игривой быстринкой в походке, манила она мужское полымя еще и большими бедовыми глазами с заголубленной в них какой-то улыбчивой дурманинкой.

Анфиса шла с озера со снопом нарезанных камышовых листьев, стелила их на под печи, когда пекла хлеб.

– Племяннушка моя пришла,- завидев Феню еще издали, громко, чтоб слышали, какая она родная, распевчато оповестила она соседние избы.- И ягодок насбираю, насбираю и грибков нажарю, а тебя нет и нет. Золотко ты мое милое, заходи.

Но лишь пришли в избу, как сразу и построжала.

– Ай в дорогу куда собралась с узелком-то, как простая баба, у которой и сумочки-то нет?- сказала Анфиса с печалью, чтоб так скрыть свое недовольство этой на людях видной неприкаянностью своей племянницы.

– К Мите еду.

– Смеешься ты или зазастнло тебя, как в темном лесу без тропочки счастливой?

– Надо мне, тетя. Свое решить надо,-сказала Феня и с усталостью прилегла на диван бочком, подложив ладонь под щеку.

– А чайку попить или не хочешь?

– Без чаю всю палит меня.

Анфиса положила на лавку камышовые листья и тихо остановилась перед Феней. Села рядом. Тронула голову, поглаживая волосы ее золотистые.

– Не томись. Возьми ключик, замкни сердце. А ключик брось в омут куда-нибудь, чтоб и пропал на глубоком дне для Дмитрия твоего.

– Темно в замкнутом сердце,- сказала Феня.

– Другой откроет на широкую сторону с огневыми цветочками, что закупаешься. В радости ребеночка выкупаешь. Нельзя без ребеночка. Дупло пустое. В дупле пустом всякая тинь заводится.

– Не надо. Никого мне не надо.

Глаза Апфисы расплылись перед Феней.

– Спи... спи... так хорошо спать... камыши шумят, а ты спишь... А камыши шумят...

Феня почувствовала, как от этого шепота какая-то сонная одурь расслабила ее.

– Вот и спишь, а камыши все шумят... Дождик землю любит, земля траву любит, а трава - солнышко... и ты любишь.

Феня улыбнулась, блеск скользнул по ее лицу: так ей было хорошо в этом тихом сумраке с шиповниковой полоской гаснущей на стене зари.

– Любишь.

– Нет... нет,- слабо сказала Феия.

– Любишь.

– Нет.

– Позови, и явится.

– Страшно.

– Тихо позови.

– Нет... Решу. Поеду и решу.

Анфиса сползла с дивана, встала на колени перед Феней. Загладила ее руку.

– Звала?

– Нет.

– Звала?

– Киря, перевези,- Феня застонала, рука ее затряслась.-Митю... Митю жалко.

На коленях, не вставая, отступила Анфиса с испугом, что открыла чужую душу. Своя душа изнемогала в горяч"

ке случайно тронутой тайны...

Рано утром Анфиса суетливо разбудила Феню.

– Проспали. Почтарь ждет. Живо, а то уедет.

Феня быстро умылась. Подобрала под платок волосы.

Поискала свой узелок.

Анфиса подала ей кожаный, привезенный когда-то из города баул с блестящим замком.

– Вот так поедешь, как из города.

– Все равно,- сказала Феня.

– Люди вон и спят в шелках, им не все равно.

Почтарь ждал Феню на дороге в высокой на рессорах тележке с железным стременем, чтоб удобнее было садиться.

– Мне вообще-то не положено возить,- сказал он, когда Феня и Анфиса подошли к тележке.

– Отвези ты уж ее, родной ты мой. А я уж тебе и медовочки приготовлю за твое старание.

Феня села в тележку.

Почтарь - средних лет мужчина в чистой рубахе под пиджаком, перекрещенным ремнями, с сумкой на одном ремне, а на другом пристегнута кобура с револьвером - взмахнул плетью.

Конь, высокий, сытый, ходко и легко понес мягко закачавшуюся тележку. Переехали реку по наплавному мосту.

Выбрались по взгорку на другой берег, и, когда заворачивали на уходившую в поля дорогу, Феня увидела справа, в солнечном тумане, на лугу косарей. Они остановились, с задумчивостью провожая тележку. Ближе к дороге косил Кирьян. Он мельком глянул, как проехала Феня. Не останавливаясь, косил, низко нагнув голову.

– К Мите поехала,- сказал один из косарей.

– Вот и скажи: одна, а его не кидает. А другая рядом с мужиком норовит хвостом вильнуть.

– А они, бабы, без отравленной жизни жить не могут. Отравленная жизнь для них все равно что пьянице похмелка.

Женщины неподалеку ворошили вчерашнее сено.

– Это почему же?
– спросила Фрося, соседка Стремновых, маленькая, с вздернутым носиком женщина.

– А потому, что с отравы какая-нибудь ночка согласная для вас слаще меда кажется. Вот с этой отравы Фенька к своей сласти и понеслась.

– Такой сласти и на хуторе хватает.

– Какие сладкие! Мед прямо так и капает с наших мужиков, хоть в медогонку их запускай,-звонким голосом переговаривалась Фрося под согласный с ней смех женщин.- Нужны вы ей. Митя брился каждый день, вальтом ходил. А вы вон как водяные, в волоснщах-то заросли.

– Зато чистая шерсть,-ответили из мужского ряда.

– Не хвались, а то живо на твою шерсть заготовку припишут,-так угодила сказать Фрося, что раздался смех и в мужском ряду.

Женщины смеялись и переговаривались уже между собой.

– Их уж и бритва не берет. Бороды топором обрубать надо.

– А Фенька не зря поехала. Хлопотать будет за Мигю.

– Хлопотать надо с дарами.

– Иной подходец дороже всего.

Кирьян остановился поточить косу. Поднял ее, быстро зашикал бруском по жалу, поглядывая на дорогу, где в горизонт летела тележка.

"Вот как приманилась",- подумал он про свою душу со злостью и со стыдом: к чужому подтаивался, к надломленному. Не доламывать надо, а обойти, поберечь.

Кирьян повернул косу, с лезвия блеснуло в глаза солнце, затмило дорогу.

* * *

С палящего жаром проселка Фсня увидела лагерь.

Выгоревшее поле, высоко огороженное. За колючей проволокой в два ряда стояли бараки с черными, крытыми толем крышами.

По углам поля - дощатые вышки. На ближней вышке что-то темное, неподвижное вдруг качнулось: часовой завидел постороннего в запретной близости.