Чтение онлайн

К поляку, на которого глядел Кирьян, подбежала Катя с хлебом и салом, завернутым в холстинку. Протянула узелок. Поляк вздрогнул и даже отступил от края.

Узелок взяли товарищи его. А он глядел на Катю и вдруг приблизился к ней, потянулся руками. Упал на колени перед ней на самом краю, за который нельзя ступить - нельзя домой, и нет дома, матери, невесты, ничего нет...

Так чем же жить? Что еще осталось? Кому молиться и верить?

Эшелон тронулся, а поляк все стоял на коленях. Глядел на Катю. Она подняла высоко руку, помахала ему, улыбнулась, как посветила ему в нелегком пути... Не все потеряно, пока есть людское, не все потеряно.

– Катя!.. Катя!
– закричал Кирьян.

Едва она успела сойти с путей, как затряслась земля, загрохотал встречный эшелон, из-под которого вихрилась пыль и что-то свистело.

На открытых платформах горбились зачехленные танки, а в вагонах, опершись о перекладины в раскрытых дверях, стояли солдаты.

– Мама!.. Мама!
– закричали из эшелона.

На опустевшие пути выбежала женщина - та, которая по письму ждала сына.

– Сынок!

Так и не увидела его, а только голос его услышала, Она стояла на путях, клонилась вслед. И вот далеко уже эшелон - слился в черное пятно.

* * *

Скорее домой, в тишину лесную, с этой встревожившей всех станции.

Никита размахивал плетью и хлестал коня, как врытый стоял в телеге.

– А ну, милый, давай рви, мать честная!
– кричал он коню, который с раскосмаченной гривой скалился в ярости.

Успокоились, пошли шагом, когда за далью потонула станция, а впереди всколыхнулись раззноенные луга с парящими ястребами. Током воздуха ястребов заносило ввысь, и казалось, они обессилели, устали в этой жаре.

Сварой налетели слепни на коней. Жгуче прокалывали кожу. Кони пошли быстрее.

На ручье, от которого половина пути до дома, остановились в ольховой прохладе. Напились гремучей на камнях воды и тронулись дальше.

Хоть и порожняком ехали, а кони спешили, но только лишь к обеду добрались до хутора.

Из-за сосен показались избы, как в зеленом дожде, стояли они среди берез и лип, в которые врывалось солнце и, рассеянное листьями, сыпалось на крыши, на траву и на плетни, обнятые разомлевшими лопухами.

На дорогу выскочила собачонка, порычала, чтоб видели, как грозно чужих она встретит, а своих - веселым лаем, с которым и побежала впереди обоза. На телегах улыбнулись. Такое вот оно простенькое, родное-то, как проталинка, с которой раскрывается земля, чтоб зеленеть потом, и цвести, и пахнуть гречишными, липовыми и ржаными медами.

Никита и Кирьян распрягли и поставили коней в конюшне.

А теперь на отдых после дороги - спать куда-нибудь в прокладок.

– Завтра косить выходи,- сказал Никита.

– Себе хоть чуть подкосить.

– А колхоз тебе что - чужое? Вон скотины сколько.

– Ее, всякую скотину, морить жаль.

– За свою не спрашиваю, хоть она совсем околей.

А за колхозную голову снимут, и первому мне, как бригадиру. Понял?

– Травы хватает, а руками дерем. Косилку бы расстарались,-хотел так отговориться Кирьян и уйти.

Но Никита вспылил:

– Сдам я это бригадирство. Только возражения всякие и неприятности.

– Не нервничай. А то пропадем без тебя.

– Или не. по нраву?
– со злом подхватил Никита слова Кирьяна.

– Я твой нрав не трогаю, и ты мой не тронь,- сказал Кирьян.- Мы ко всякой жизни приладимся.

– И мы не отстанем. Вот так. А за косилку платить надо. Кишка еще тонка. Без штанов находишься.

Никита глянул вслед Кирьяну.

"Дери руками - злей будешь".

Кирьян шел домой по тропке за дворами, где запаренные жарой стояли у пунь и хлевов истомленные малинники.

После бессонной ночи голову чуть пьянило желанием сна.

На повороте к дому-курмень ржи с неразлучными васильками. Глянул отсюда Кирьян на Угру. Синей косой подрезала она луговое раздолье. Сейчас бы с удочками куда-нибудь под куст. Так и потянуло к реке еще более сильное, чем сон, желание.

Дома мать с отцом сидят за столом. Катя рассказывает им новости: как хлеб сдавали, как глядели на поляков и как наш эшелон промчался.

– Если бы Киря не крикнул, так и раздавило бы меня,- сказала она для пущего интереса.

Гордеевна закрестилась со страхом перед богами.

Отдаленные от мира какой-то своей печалью, взирали они с икон.

Никанор сказал дочери:

– Кто ж на путях рот разевает? А еще в школе училась, грамотная, называется... Тетеря!

К столу подсел Кирьян.

Гордеевна подметила, как осунулся сын за ночку, даже бледность какая-то в щеках, будто что из души сушило его.

На столе поджаристые пышки, плавится на них масло. Сметана в чашке. Картошка печеная обсыпана мелко нарезанным луком. На полу у печи - самовар с поставленным на конфорку чайником в розовеньких цветочках...

– Вот и дома. Быстро это вы. А мы тут с матерью сенца подкосили. Завтра подкосим, да и возить надо,- сказал Никапор сыну.

– Завтра я с бригадой косить назначен.

Не раздумывая, Никанор сказал:

– Надо, так надо. И не возражай. Для себя управимся как-нибудь.

Кирьян разорвал пышку, обмакнул половинку в сметану.

– Слышал я, объездчик в лесничестве нужен.

– Нужен. А что, или желание есть?- поинтересовался Никапор.

Кирьян обмакнул в сметану другую половинку пышки.

– Не отказался бы.

Гордеевна прибиралась у печи и прислушивалась к разговору.

– Что ты, сынок?- с испугом глянула Гордеевна на сына и на мужа.- Из колхоза не пустят. Гомон-то какой пойдет.

– Государству служить кто это его не пустит?- погрозил кому-то Никанор.

Гордеевна заметила, что Катюшка в избе. Нечего ей тут вертеться.

– Иди спать, иди. На сеновале там постелила,- спровадила она дочь за дверь и сказала мужу: - Не тронь ты малого. Работает и пусть работает себе.

– В лесу или не работа? Было бы пустое что -деньги бы да льготы не давали. А то и деньги дают, и коси вволю.

Кирьян вышел из-за стола, хотел идти спать, но остановился.

– Не за льготы иду, а служба мне эта по душе.

– И не ходи, не ходи сынок. Меня послушай. Людей ублажишь - самого под суд отдадут. Под суд не хочешь - свои наведут: спалят или убьют. Мало ли людей всяких... Вон как Желавина убили,- вспомнила Гордеевна председателя колхоза, который три года назад пропал в лесу, и след не нашли.