Чтение онлайн

– Не знаю.

– Ну, раз не знаешь, – сказал отец, явно ничего другого от меня не ожидавший, – вот какой у нас есть вариант…

Вариантом была служба в финансовом управлении городской администрации. Там как раз освободилось место, и хорошая знакомая родителей, занимавшая важную должность, обещала меня устроить. Муниципальная служба не слишком привлекала меня, но, чтобы не казаться бездельницей, я согласилась. На следующий день началась моя стажировка, а через месяц меня приняли в штат.

Работа оказалась нудной и низкооплачиваемой, так что я не только превратилась в конторскую крысу, но и осталась на шее у родителей. Нет, я вовсе не собиралась жить отдельно (осетинская девушка одна при живых родителях?! да быть такого не может!), но даже если бы попыталась, не смогла бы себя обеспечить. Я утешалась тем, что многие однокурсницы вообще сидят без работы, и делала вид, будто санкционирование и финансирование муниципальных расходов – мечта моего детства.

Отдел, в который я попала, состоял из девиц, которые либо мечтали выйти замуж, либо уже вышли и мечтали забеременеть. Были еще третьи, которых я не видела, – те, кто вышли замуж, родили и теперь сидели дома верхом на сбывшихся мечтах, познавая радости лактации и варикоза. На место одной из них меня и взяли. Мои коллеги смотрели сериал «Великолепный век», а верхом их музыкального вкуса был сборник затасканных поп-баллад в оперной обработке. Целыми днями они обсуждали свою и чужую личную жизнь и рассуждали о том, как именно девушка должна ставить себя в отношениях с молодым человеком. Иногда они пытались поставить себя по телефону, не задумываясь, что мешают кому-то работать. Мне запомнилась фраза, выхваченная из одного такого разговора: «Мне что, до тридцати сидеть?» Я не понимала, чем страшно сидеть до тридцати, и, наверно, поэтому так и не влилась в коллектив.

Хоть я и возненавидела свою работу с первых дней, тем не менее очень скоро снискала славу пахотной лошади и тем фанатичнее работала, чем крепче и глубже становилась моя ненависть. С одной стороны, я винила себя в том, что не ценю помощь родителей, и пыталась на деле доказать обратное, с другой – труд позволял мне на целый день забыть, насколько все в моей жизни жалко и печально.

Пока я привыкала к нелюбимой работе, Владикавказ для меня стремительно пустел. Все, с кем я дружила или просто тусовалась, поднялись с мест и разлетелись кто куда. Оксана и Тимур поженились и перебрались в Москву. Лина отказалась от стажировки в адвокатском кабинете старшего брата, заплела дреды и укатила в Питер. Макс бросил свой тату-салон и чуть ли не пешком отправился в Индию. Пенелопа вдруг вспомнила о своих корнях и спешно репатриировалась в Грецию. А Сойка, чей ранний брак закончился таким же ранним разводом, вспорхнула и улетела в Амстердам, где теперь поет по джаз-клубам.

Вскоре со мной остались только две подруги: Люси, которая училась на факультете искусств и собиралась окончить его, хотя «давно все это прошла и переросла», и Стелла – ботанша от филологии, которая только что стала ассистенткой на кафедре зарубежной литературы. Втроем мы слонялись по нашей южной пустоши, порастали провинциальным мхом и ждали, что все, кто оставил нас, пожалеют об этом и вернутся. Но однажды Стелла сказала мне:

– Нужно двигаться на север.

– Чего? – спросила я.

– Меня достал этот факультет, вот что. Наш филфак – это ведь совсем не круто. Еще недавно я писала кипятком оттого, что мои преподы стали моими коллегами, но сейчас мне кажется, что это тупик. Я никуда не расту.

Мы сидели в кафе. Стелла, как обычно, пила какой-то безалкогольный коктейль. Она была самым трезвым человеком в моем окружении. Она тусовалась там, где виски запивают абсентом, и не притрагивалась даже к пиву.

Я в тот вечер глотала один «дайкири» за другим. Казалось, я пью за нас обеих.

– Студенты еще хуже, – продолжила Стелла. – Недавно вела семинар по Фаулзу у четвертого курса. Обсуждали характеры Клегга и Миранды из «Коллекционера». И знаешь, что они сказали? «Она несправедлива к нему. Он любил ее. Он же дарил ей духи». Ты понимаешь? Любил! Дарил духи! Я спросила, как им то, что он держал ее в плену. А они сказали: «Заслужила. Больно зазналась». Я не знала, что сказать, мне стало страшно. Мне до сих пор страшно.

Когда меня уже вовсю шатало, она заключила:

– Пора сваливать. Я серьезно, Зарина. Здесь нечего делать.

Я ничего не ответила. Мы вышли из кафе, немного прогулялись по пустому проспекту, потом поймали такси.

Через пару дней Стелла вернулась к этому разговору:

– Здесь люди не меняются. Не вырастают. То есть они, конечно, становятся старше, женятся, выходят замуж, рожают детей, делают какую-то карьеру в госучреждениях, но это не рост. Просто меняется их положение. Но они ничего не переосмысливают, ничего не открывают.

– То есть?

– Ну, как тебе объяснить. Вот оканчивает человек школу и поступает, куда родители устроят. И не потому, что сам туда хочет. У нас на филфаке в основном учатся девочки, которых не смогли устроить на экфак или юрфак. Ты, кстати, этот экфак выбирала? Нет ведь. Так вот, человек учится там, куда его запихнули. Вернее, просто ходит в универ и кое-как его оканчивает. Если у родителей есть связи, то он будет работать. Да и работа должна быть такая, чтобы с блатом. Чтобы можно было какому-нибудь родственнику или соседу без очереди справку выдать. Потом свадьба, на которую кредит берут, а живут после нее с родителями. И так медленно сменяется поколение. Это особенно в собственных домах заметно. Раньше в доме был старший Батраз, а теперь Батразович. И вот Батразович думает, как бы сделать так, чтобы его дочь попала на экфак, а не на филфак, ну или не на истфак, если это сын. Понимаешь? Здесь можно прожить до старости и не узнать, кто ты. Поэтому я и говорю, что нужно переезжать. В большом городе много вариантов. Есть из чего выбирать. Во всем. Ты становишься собой, только когда делаешь выбор.

Не то чтобы Стелла убедила меня – скорее заставила признаться в том, что я скрывала от себя самой.

Мы гуляли по лесопарку. Я подняла с земли прут и начертила на земле что-то неразборчивое. Я всю жизнь только и делала, что оправдывала надежды семьи, и меня это достало. Я представила, что меня ждет, если я останусь в Осетии. Сценариев было два. Первый: я, в конце концов, уступлю среде, посмотрю «Великолепный век», перестану читать и выйду замуж за чиновника средней руки. Второй: просижу еще пару лет на шее у родителей, а потом покрашу волосы в зеленый, проколю соски и брошу муниципальную службу ради работы в баре. Я переломила прут и зашвырнула половинки в кусты.

– Так что ты предлагаешь? – спросила я. – Москва или Питер?

– Питер отпадает, – сказала Стелла. – Туда едут только снобы и лесбиянки.

Я не была в Питере, но поверила Стелле, тем более Москва, куда приезжала пару раз, мне нравилась.

Мы попытались втянуть в компанию Люси, но у них с Давидом были свои планы.

Мне оставалось самое трудное – поговорить с родителями. Стелле было легко: ее родителей сразу подкупило, что в Москве она поступит в аспирантуру. У меня же не было никаких видимых поводов для переезда. Еще до разговора мне казалось, что невидимый лазерный луч выжигает у меня на ребрах клеймо предательницы и эгоистки. А после я целую неделю терпела то длинные поучительные речи отца, то его долгое испытующее молчание.

Мама же приняла мое желание спокойно.

– Если ты так решила, – сказала она, – не мне закрывать твои дороги. В любом случае попробовать стоит.

С тех пор она то и дело заводила с отцом беседы с глазу на глаз и постепенно заставила его уступить. Сам он представил все так, будто «как следует все взвесил и обдумал».

– И главное, – сказал он. – Стелла будет рядом. Если уж кому-то тебя доверять, то ей.

Я будто снова отравилась. Болит низ живота. Температура тридцать семь и четыре. Принимаю парацетамол и отправляюсь в Комсомольский парк, куда меня позвала Люси.

С Люси приходит маленькая смуглая девушка в сером платье с портретом Мэрилин Монро. Она представляется Мариной. Кажется, я видела ее раньше, но не могу вспомнить где.

– Зачем мы приперлись сюда? – спрашивает Люси.

– Не ной, – говорит Марина. – Свежий воздух тебе не помешает. Это лучше, чем сидеть в своей комнате и накуриваться. – Она поправляет спутавшиеся розовые пряди Люси. – Депрессия, – шепчет она мне. – С кем не бывает.

– Я все слышу, – бубнит Люси. – Жуткое место. Здесь столько детей.