Чтение онлайн

Шумный всемирный успех, который рейх Гитлера смог достигнуть на Олимпиаде 1936 года, был обусловлен немецкой эффективностью и мощной пропагандистской кампанией, на которые было мобилизовало все население страны. Однако не последнюю роль сыграла тенденция, носившая ярко выраженный гомоэротический характер.

Еще задолго до появления на карте нацистской Германии в Древней Греции олимпийское движение выросло из традиции состязаний нагих мальчиков и молодых мужчин. Барон Кубертен, основатель современных олимпийских игр, много говорил об атлетическом героизме, который «высоко поднимает свою расу и родину благодаря прекрасным спортивным достижениям».[24]

Духовное родство обоих движений отчетливо видно в кадрах фильма, снятого Лени Рифеншталь. После впечатляющих съемок партийных съездов 1934 («Победа веры») и 1935 («Триумф воли») годов она запечетлела на пленку Олимпиаду 1936 года. «Идеализированный культ тела превратил ее фильмы в чисто пропагандистские работы».

Несмотря на все это, на самом деле Гитлер совершенно не интересовался спортом как таковым. Уже во время Русской кампании он заявил своему окружению в ставке: «Я ненавижу всех этих людей, которые внезапно начали заниматься спортом, всех тех, кто выделывает различные трюки». Амбициозный пилот-любитель Муссолини был ему так же неприятен, как дирижер-горнолыжник Фуртвенглер: «Мужчина, который покоряет сотни тысяч женщин как великий дирижер, желает нравиться им еще и как лыжник. Он несется по трассе слалома, бум, и он лежит в сугробе». Точно так же Гитлер не любил верховую езду и конный спорт. Он резко и цинично реагировал на все травмы своих офицеров, связанные с падением с лошади. Когда горные егеря поздним летом 1943 года покорили Эльбрус и подняли на его вершине немецкий флаг, Гитлер бушевал три дня, возмущаясь этой бессмысленной и опасной акцией.

Тем более странно, что, несмотря на это, ему очень нравились Олимпийские игры. Он вмешался в проектирование олимпийского стадиона и вновь дал волю своей гигантомании, пожелав возвести самое большое спортивное сооружение в мире. Кроме того, сама атмосфера соревнования способна заинтриговать людей, весьма далеких от спорта. По свидетельству Альберта Шпеера, фюрер «с восторгом присутствовал на Берлинской олимпиаде. Он рассматривал спорт как часть идеала "эллинистического образа жизни"».

На гомоэротические склонности Гитлера не влияли его расовые предубеждения. Его вдохновляли великолепные тела темнокожих атлетов, которыми восхищалась «Кельнише Цайтунг». Хотя фюреру доставляли удовольствие победы немецких спортсменов, также довольно сильное впечатление на фюрера произвели выступления суператлета Джесси Овенса. Слухи о том, что Гитлер отказался признать победу четырехкратного чемпиона Олимпийских игр из-за его цвета кожи, являются измышлениями американской прессы. По признанию самого Джесси Овенса, он произвел на Гитлера приятное впечатление: «Однажды во время соревнования я бежал мимо ложи канцлера, он кивнул мне, а я кивнул ему в ответ».[25]

По отношению к другому выдающемуся спортсмену Адольф Гитлер также не проявил свойственный ему расизм. Победителем марафонского забега стал член японской команды Ките Сон, кореец по происхождению. В Японии он настолько привык к дискриминации, что был очень удивлен, когда рейхсканцлер посетил его тесную комнату в олимпийской деревне, чтобы поздравить с победой и лично пожать ему руку.

Третий рейх странным образом не испытывал проблем не только с олимпийским движением, но и с другой структурой, которой также не чужды были гомоэротические тенденции, — с католической церковью. Даже если отбросить не совсем справедливые обвинения против Папы Римского в спокойном отношении к антисемитизму Гитлера, то в любом случае бросается в глаза тот факт, что на начальной стадии нацистское движение было с энтузиазмом встречено католическим клиром. Причина этого заключалась не только в антибольшевизме Гитлера.

Гомоэротические наклонности немецкой интеллектуальной элиты нагляднее всего проступают в гимнастических занятиях. Очевидное предпочтение, которое образованные люди отдавали грекам перед римлянами, несмотря на то что последние были намного более значимы для европейской культуры, привело к «тирании греческого начала в немецкой мысли». Подобное подражание странным образом преломленному образцу способствовало не только особенности немецкого школьного образования, бородатые немецкие учителя гимназий (такие как «Профессор Унрат») и университетские профессора (в отличие от «изнеженных» римлян греки не брились), но и вносило в германскую систему воспитания определенный гомоэротический оттенок, который и позволил определенным образом появляться подавленным сексуальным отклонениям Адольфа Гитлера.

Голо Манн указывал на гомоэротические тенденции в немецком движении сельских школ. Более того, он проводил прямую параллель между Куртом Ханом, основателем знаменитого интерната в Залеме, и Адольфом Гитлером: «Они оба любили эстетический элемент, каждый в своей области; имперские партийные съезды с роскошными парадами, муштровку, "Мейстерзингеров", сниматься на пленку; праздничные спортивные состязания, униформу, организованные специально для зрителей представления в Залеме, даже если никаких зрителей и не было».[26]

Также, как и Гитлер, Курт Хан пришел к выводу, что моральное разложение может быть остановлено элитой, которая будет закалена суровыми спортивными занятиями: «бег на длинные дистанции, прыжки в длину и высоту, перетягивание каната, бег по пересеченной местности, не более трех стаканов воды в день».

Кроме того, в системе воспитания, внедренной в Залемском интернате, также присутствовал скрытый садистский подтекст. Вор наказывался «жестоким спортивным способом», надзирать за учениками Хану помогали члены боксерской команды. Голо Манн рассказывал: «Мы должны были сражаться два раунда. В паузе между ними я с удивлением увидел, что у Конрада настолько сильно шла кровь из носа, что ее пришлось унимать ватой, прежде чем мы продолжили бой».

Как и в НСДАП, девушки допускались в Залемский интернат только как существа второго сорта. Как вспоминал Голо Манн: «Что касается девушек, то пока у руководства стоял Хан, они играли весьма неприятную роль приниженного меньшинства. Для девушек имелся специальный руководитель, точно такой же, какой был и у приходящих учеников».

Курт Хан «невероятным усилием воли подавлял в себе склонность к гомосексуализму. В результате в интернате царила атмосфера страха и принуждения, которая поддерживалась почти инквизиторскими методами братьев-иезуитов». Слишком близкие отношения между мальчиками в Залемском интернате всячески порицались и презрительно обозначались словом «липнуть». «Если мальчик положил своему другу руку на плечо или они вместе сидели на велосипеде, или если в комнате для медитации они лежали на полу слишком близко, их сразу же обвиняли в том, что они "липнут" друг к другу».

Со времен Гете немцам импонировал эстетический компонент гомоэротизма. «Вне всякого сомнения, гомосексуализм Викельманна был основан на почти чувственной красоте греческих юношей».[27] Христианство наложило табу на наготу и изображение обнаженных мужчин. Викельманн смог добиться того, что нагота античности получила общественное признание. Он разглядел в мраморных торсах не порочное плотское желание, но благородную простоту и спокойную величавость. Кроме того, Викельманн указал на то, что у статуи отсутствуют какие-либо индивидуальные черты, поэтому нет оснований и далее подозревать скульпторов в запретных чувственных желаниях. Наконец, Вильгельм фон Гумбольдт объявил человеческое тело мерой всех вещей. Однако женщина не обладала нужной для этого «строгостью форм», которая, согласно Фридриху Шлегелю, могла быть только «у тела, гладкого как мрамор». Естественно, речь шла исключительно о мужском теле. В этом пункте немецкая гомоэротическая традиция пересекается с содержащимися в «Майн кампф» размышлениями фюрера о «вечности греческого идеала красоты».

Гитлера воодушевляли стилизованные под античность мужские статуи с ярко выраженным сексуальным началом. «Скульптуры Арно фон Брекера и барельефы с обнаженными мужчинами играли важнейшую роль в самовоплощении третьего рейха. Эти фигуры стали символами героической силы воли и готовности пожертвовать собой во имя родины. Адольф Гитлер считал две мужские обнаженные статуи Брекера, символизировавшие партию и армию, самыми прекрасными образцами германского искусства». «Обнаженное мужское тело выдвигалось в качестве политического символа: нацисты устанавливали подобные идеализированные статуи именно на общественных зданиях». «Мужские тела в своей наготе стали символами фашизма».[28]

Напротив, женские статуи в принципе не соответствовали вкусу Гитлера. Они выглядели гораздо менее убедительно уже потому, что женская одежда была более привязана к определенной эпохе. Во время застольных бесед 17 мая 1942 года он заявил: «Так как памятники женщинам в принципе невозможно одеть в классические греческие одежды, не остается другого выхода, как ваять женские бюсты».

Нацистская культура тела была в той или иной степени построена на скрытых гомоэротических тенденциях германского искусства. В эпоху наполеоновских войск отец современной гимнастики Йан писал в книге «Немецкая гимнастика» (1816), что гимнаст должен быть «целомудренным, чистым, талантливым и искренним». Он считал, что гимнастические тренировки должны не только придавать форму телу, но и закалять мораль. «Гимнасты носили простую одежду, которая не мешала тренировкам и позволяла видеть подробности фигуры атлета».