Чтение онлайн

– Ханна! Вставай! Быстро! – Эти торопливые слова она услышала как-то неясно и поначалу была твердо уверена в том, что это сон. Ну не могла же фройляйн Шмальцлер стучать в дверь ее комнаты. – Ханна! Ты не спишь? Одевайся и иди за доктором. Он не подходит к телефону…

Спросонья она заморгала – в помещении стоял полумрак. Была ночь или, самое большее, раннее утро. Кто-то приоткрыл дверь комнаты, и в темноте показалась полоска света.

– Скажи, что ты встаешь, балда, – прошипела Мария Йордан, лежа на соседней кровати. – Быстро. Пока она не начала светить тут фонарем!

В голове у Ханны было туманно, пока она поняла только то, что ее разбудили посреди ночи. Что случилось? Сходить за доктором? Пешком, пробираясь по снегу в эту лютую зимнюю стужу?

– Я… я уже иду.

– Одевайся потеплее! – приказала Шмальцлер, которая теперь заглядывала в щелку двери. – Надень сапоги и шапку. Ты должна привести доктора Грайнера!

– Я сейчас, фройляйн Шмальцлер.

Дверь снова закрылась, и Ханна зажгла газовую лампу, чтобы одеться. Из-под одеяла на соседней кровати снова выглянуло бледное лицо Йордан. Как жаль, что Шмальцлер ее не обнаружила! И в этом не было бы вины Ханны.

– Нужен доктор, – прошептала Йордан. – Тут случилось что-то неладное. Последним ушел господин Мельцер-старший.

Ханна не удостоила ее ответом. Разозлившись, она быстро надела платье, пальто, накинула шерстяной платок. В левом сапоге была дыра, но до этого никому не было дела. Почему именно она должна идти к доктору в такую тьму? Почему не Эльза или Августа? Ах, если бы на вилле был Гумберт, то пошел бы он.

– Смотри, чтоб никто не убил тебя, – дружелюбно предупредила ее Йордан, спокойно поворачиваясь на бок и засыпая. Ханна пожелала ей дурных снов и, спотыкаясь, спустилась по лестнице. В кухне никого не было, на плите стоял чайник с остатками теплого мятного чая. Она налила себе чуть-чуть в кружку и выпила, чтобы во рту был более приятный вкус.

– Ага, вот и ты! – Фройляйн Шмальцлер была в белой ночной рубашке, на ее плечи было накинуто шерстяное клетчатое одеяло, а на голове красовался старомодный кружевной чепец. Ее лицо показалось Ханне слишком морщинистым, а нос выглядел более длинным и тонким, чем раньше. – Доктор Грайнер живет на Аннаштрассе, дом тридцать три. Ты знаешь, как идти? Возьми фонарь, еще темно. И поторопись!

– А что случилось?

– Госпоже Бройер вдруг стало очень плохо. Ей совсем худо.

«Небось опять глупые прихоти, – зло подумала Ханна. – Держу пари – приведу доктора, а она вскочит как ни в чем не бывало».

Она закуталась в платок и вышла во двор через служебную калитку. Ее встретил ледяной ветер, смешанный с колючими снежными кристаллами. Электрическое освещение было включено, так что она могла разглядеть заснеженную ротонду, а еще дальше – часть аллеи, ведущую через парк на улицу. Деревья в своих снежных одеяниях выглядели, как причудливые призраки: они поднимали свои узловатые руки над головами и протягивали их прямо к ней.

– Ханна!

Она испуганно вздрогнула. Из главного входа вышел молодой господин Мельцер в меховой шапке и пальто.

– Да, милостивый государь… Я уже иду.

– Оставайся тут, – сказал он. – Я пойду сам.

В свете уличных ламп она разглядела, что выглядит он очень встревоженно. Он слегка улыбнулся ей и отправился в путь.

Вернувшись на кухню, она застала повариху, разжигающую плиту.

– У нее выкидыш, – сказала та. – Истекает кровью, бедная девочка.

– Il est completement fou!

Гумберт слышал французскую речь сквозь шум и гам. Он постоянно улавливал французские слова, восклицания, шутки, длинные реплики, смысл которых не понимал, и даже ругательства. Оглушительный шум мешал ему разобрать хоть что-то из услышанного.

– Mais non… il fait le malin… veut nous entuber…

Он был мошенником, обманщиком, это правда. Вероятно, они поняли это, а теперь собираются его застрелить. Он был дезертиром, и за это его нужно повесить. Однако они французы, и потому должны радоваться тому, что он дезертировал.

Гул в голове усилился, избавив от путаных мыслей. Гумберту казалось, что он привязан веревками к самолету. Над ним ревел и вибрировал двигатель, а под ним проносились киллометры земли, усеянные кратерами и сгоревшими деревьями, колючей проволокой, кусками человеческих тел, словно нарисованными по линейке окопами, в которых виднелись ряды серых касок. Он хотел раскинуть руки, чтобы почувствовать ветер, но сильная боль заставила его вздрогнуть.

– En avant!

Два камрада подхватили его под мышки, он висел между ними, а его армейские сапоги волочились по земле. Они шли маршем. Медленнее, чем обычно, еле волоча ноги, с безнадежным выражением на лицах, все в грязи, многие были перевязаны.

– Эй, он пришел в себя, – заметил товарищ слева от него. – Доброе утро, малыш. Хорошо поспал?

Гумберт сглотнул и откашлялся, во рту было сухо, он ощущал на языке вкус земли.

– Попробуй идти сам, – подбодрил его товарищ с другого бока. – Не волнуйся, мы тебе поможем.

Его ноги сначала подогнулись, но со второй попытки дело пошло лучше, ощущение собственного тела медленно возвращалось к нему. Его правая рука была обмотана тряпкой, на которой виднелись темные следы крови.

– Что… – пробормотал он, стараясь не отставать. – Кто… где…

– Он как с луны свалился, – заметил кто-то.

– Мы военнопленные, малыш.

Гумберт осознал сказанное и почувствовал облегчение. Военнопленным больше не нужно было сражаться. Их сажали в лагерь и снабжали едой и одеждой – таковы были интернациональные правила. Они должны были работать, но их больше не отправляли на войну. Если ты военнопленный, значит, самое худшее уже позади.

– Ну вот видишь… уже бегаешь как угорелый.

– Пуля попала в руку?

Гумберт не знал точно. Это был внезапный удар, он не почувствовал боли, только какое-то жесткое касание. А потом была кровь, отчего он потерял сознание. Теперь, ко всему прочему, он почувствовал тянущую пульсацию в перевязанной правой руке, а когда попытался пошевелить пальцами, то застонал от боли.

«Я никогда больше не смогу подавать на стол, – огорченно подумал он. – И водить машину тоже не смогу. И даже почистить щеткой костюм».

– Не отставай, товарищ. Иначе француз – он идет там, сзади, с винтовкой – сделает что-то крайне неприятное. Он только что врезал по башке бедному парню, этот французик, любитель лягушачьих лапок.

Гумберт продержался до ночного привала: это был луг с мягкой травой, на котором заключенные спали, тесно прижавшись друг к другу. Прислушавшись к шуму, который постоянно сопровождал его в течение нескольких дней, он представил, что находится на берегу моря и слышит плеск воды. Когда он старался, шум действительно усиливался и снова стихал, как будто на берег обрушивалась огромная волна. Вокруг него то тут, то там раздавались стоны, кто-то кашлял, кто-то дрожал от холода. Когда начало светать, луговая трава покрылась тонкими белыми нитями инея, но Гумберт не чувствовал холода. Внутри него бушевала лихорадка.