Чтение онлайн

Она прикусила губу, ей не хотелось плакаться – она знала, что Пауль пережил более страшные вещи. Пока он не упомянул об этом ни словом, радость от того, что они снова вместе, переполняла его. Рано утром Пауль пробрался в супружескую спальню тихо, как вор, потому что не хотел нарушать ее сон. О, как она ругала его. Целых два часа их драгоценного свидания она просто проспала, хотя и рядом с ним, в его объятиях, но все же бессознательно, не имея возможности ласкать его, ощущать дорогое, любимое тело, дышать вместе с ним, слиться с ним в одно целое. Зато потом, когда Августа ушла в бельевую за скатертью, они с лихвой наверстали упущенное.

Августа включила специальную печь и наполнила ванну горячей водой. Пауль не успокоился до тех пор, пока Мари не залезла к нему в теплую мыльную воду в чем мать родила. Они творили там разные «чудеса», неприличные даже для супружеской четы. Только сердитый стук хозяина дома смог прервать купание супругов. Они сидели и плескались в ванне, как застигнутые врасплох дети, и глупо хихикали.

– Да, папа. Сейчас же придем!

Завтрак превратился в чудесный праздник воссоединения, папа и мама обнимали сына, и только Лиза, которая, рыдая, бросилась ему в объятия, позже спросила, уж не привез ли Пауль из Франции новые банные ритуалы, ведь как известно, нравы у французов свободные. Но Пауль был слишком занят, чтобы сердиться на колкость, поскольку его вниманием – и коленями – целиком и полностью завладели дети.

Звонок Гертруды Бройер положил конец веселому семейному застолью, и Пауль с Мари поняли, что теперь им не миновать еще одной встречи.

Возможно, именно поэтому теперь, когда они шли по улицам города, Мари говорила ему только о плохом, вместо того чтобы набраться смелости и показать ему, что жизнь в Аугсбурге продолжается, несмотря на войну и голод.

– Кажется, трамвай больше не ходит? – заметил он, глядя на осиротелые рельсы, которые давно до блеска не полировали трамвайные колеса.

– Ходит, только редко. Иногда у нас нет электричества даже на вилле, но это же не навсегда. Несколько недель назад на Максимилианштрассе прошли марши социалистов. К счастью, до беспорядков, как в других местах, дело не дошло.

Пауль считал, что беспорядки представляют серьезную опасность для них всех. Что может быть хуже революции, которая способна низвергнуть государственную власть и отдать все права черни? Больше всего от этого страдают слабые и невинные. В то же время люди не зря выдвигают свои требования, разве это справедливо, когда одни умирают с голода, в то время как у других на столе свиное жаркое с клецками.

– Только не говори этого маме… Она так гордилась нашим рождественским ужином, ведь для этого мы несколько недель экономили на продуктовых карточках.

Они шли по Каролиненштрассе, с трудом продвигаясь вперед. Вдоль всей улицы, подпирая стены домов, на рваном тряпье с протянутой рукой сидели изувеченные на войне калеки. А в доме обуви Макса Гинзбергера в это время продавались кожаные ботинки на деревянной подошве и тут же рядом две пары сапог на «настоящей резиновой подошве», но по сумасшедшей цене. Дети сколачивали маленькие шайки и промышляли воровством, ворами их сделал голод. На некоторых из них было страшно смотреть – кожа да кости.

Пауль щурился, глядя на яркое полуденное солнце, пробивающееся сквозь серые облака. Башня Святого Ульриха с ее зеленой луковичной крышей возвышалась над городом, не ведая о людских судьбах, а Геракл с фонтана Геркулесбруннен размахивал своей булавой, как будто хотел стереть с лица земли всех врагов империи.

– Может быть, Мари… – начал Пауль, не глядя на нее. – Может быть, будет достигнуто соглашение о мире. Есть инициативы со стороны американского правительства, говорят, есть даже конкретные предложения. Мы можем только надеяться, что здравомыслие и благоразумие возьмут верх.

Да, Мари тоже про это слышала. Иоганн Мельцер говорил о новости, но добавлял, что в нее верится с трудом. Генералы Гинденбург и Людендорф были слишком непреклонны, а военные все еще были уверены, что смогут одержать победу в этой гиблой войне. Стоит только почитать газеты, полные сообщений об успехах на всех фронтах. Даже если эти успехи состояли только в том, что удалось отбить атаку противника…

– Солдаты уже давно не хотят воевать, – продолжал Пауль. – Об этом нельзя говорить вслух, Мари, но большинство людей ни о чем другом не мечтают, как с миром вернуться домой. И так думают не только немецкие солдаты. Во Франции вспыхнули восстания, в Италии – тоже брожение, а в России целые соединения бегут от своих офицеров. Земля пропитана кровью и трупами, они лежат в грязи и гниют, ни могилы, ни креста, пропавшие без вести – так это сейчас называется, а их близкие все еще надеются, хотя надежды давно уже нет…

Он остановился и помотал головой, как будто видел перед собой что-то совершенно непостижимое. Мари было горько осознавать: Пауль пережил и выстрадал так много, и она не могла с ним это разделить. Между ними была целая пропасть, серая страна молчания, в которую он, скорее всего, никогда ее не впустит.

– Давай прогуляемся по старому городу, – предложил Пауль. – Я хотел бы заглянуть в нашу пивную «Под зеленой кроной», пройтись по улочкам до ворот Святого Якова, как когда-то.

Мари согласилась, хотя ей не очень-то хотелось снова видеть старые дома и заброшенный трактир. Вот уже три года прошло с тех пор, как молодой господин Мельцер защитил на том месте кухарку Мари от разбушевавшегося слуги. В то время они и не подозревали, что Мари была дочерью гениального конструктора Якоба Буркарда, которому фабрика Мельцера обязана своим первоклассным оборудованием. Потом Пауль проводил ее до ворот Святого Якова, к тому моменту он уже давно был так влюблен в нее, что на прощание чуть не поддался искушению поцеловать. Признался он в этом много позже.

Они свернули с улицы Максимилиана в один из узких переулков, и уже через несколько шагов оказались будто в другом мире. Здесь покосившиеся, полуразрушенные постройки стояли друг против друга, дырявые крыши поросли мхом, дорожки превратились в глубокие канавы, у подъездов стояли люди и глазели на хорошо одетых прохожих. Мари знала, что немало уволенных текстильщиков нашли пристанище в этом районе. Женщины и дети, старики и больные жили здесь в сырых каморках, мужчины были на войне, домой вернулись лишь несколько калек.

– Сейчас все выглядит намного хуже, чем раньше, – тихо заметил Пауль. – Разве папа не велел починить крыши и обновить печи?

Иоганн Мельцер в свое время купил пивную «Под зеленой кроной» и несколько прилегающих к ней зданий, но Мари сомневалась, что он потратил деньги на восстановление домов. Положение на фабрике было отнюдь не радужным, было неоткуда взять средства на прочие вложения… Тем более что жители едва могли наскрести на квартплату.

– Давай не пойдем, Пауль.

Он покачал головой и шагнул вперед, с отвращением глядя на сваленные в переулке нечистоты, и отпрянул от крысы, выскользнувшей из подвала.

– И дыма из труб почти не видно.

– Конечно, – ответила Мари. – Ведь ни у кого нет денег на уголь, да и дрова дорогие.

Они свернули за угол и были вынуждены посторониться, пропуская группу парней: те не сделали ни малейшего движения, чтобы освободить дорогу. Им было наверняка не больше четырнадцати или пятнадцати лет. Одетые в отцовские пиджаки и фуражки, засунув руки в карманы брюк, они стояли, глядя вызывающе и враждебно.

– Это директор Мельцер. Тот, что с текстильной фабрики, – сообщил друзьям высокий парень с рыжими вьющимися волосами. – Он обещал моей матери повысить зарплату. И что вы думаете? Он уволил ее!