Чтение онлайн

А потом на нее нагрянула любовь. Не как гром среди ясного неба, как часто пишут в книгах, а как-то тихо, смиренно и покорно. Сначала улыбка, на которую она просто ответила. Потом утренний привет, который прозвучал каким-то необычно проникновенным тоном. Доктор Мёбиус хвалил ее, когда она помогала ему во время работы. Отмечал ее дар все схватывать на лету, ее ловкие руки, ее способность все предугадывать. Никто никогда не обращался с ней с таким уважением, как молодой доктор Мёбиус. Иногда он вступал с ней в разговор, когда они готовили вместе процедурную, а доктор Грайнер был где-то в другом месте. В такие минуты ей казалось, что ее сердце билось слишком быстро и беспокойно и она должна остановить его. Никогда он не приводил ее в замешательство, не ставил в неловкое положение и не вызывал смущение, неизменно оставаясь спокойным, приветливым и дружелюбным. Она гордилась тем, что он доверял ей вещи, которые не расскажешь малознакомому человеку. Так она узнала, что его отец был сапожником, что он начал изучать медицину стараниями своего духовника, который был пастором в небольшой деревушке, где он вырос, что он жил в комнате на чердаке, по соседству с музыкантом, игравшим на рояле Бетховена, и музыка так пленила его, что он в какой-то момент хотел бросить все, чтобы стать музыкантом… О, как же она понимала его, ведь она так погружалась в книги, что даже тайком начала писать. Да, она хотела стать писателем, но теперь ее самой большой страстью стала медицина, и – о чудо – доктор Мёбиус всячески поддерживал ее стремление закончить школу и поступить в университет, чтобы ее изучать.

Когда он в первый раз взял ее за руку, ее пронзил такой жуткий страх, что она чуть было не убежала. Она помнит, как это произошло: они тогда были одни в процедурной, но в любой момент могли войти медсестра или доктор Грайнер.

– Вы бесконечно много для меня значите, Тилли, – тихо произнес доктор Мёбиус. – Пожалуйста, не пугайтесь моей откровенности. Я больше никогда не заговорю об этом, если вы запретите.

Она молча стояла перед ним, смотря ему прямо в глаза, и не знала, что ответить. Тогда он наклонился и осторожно коснулся губами ее руки. Это было как дуновение ветерка, как трепетание бабочки, а она задрожала как осиновый лист, потому что это прикосновение вызвало в ней, в ее теле, целую бурю чувств. Когда вслед за этим распахнулась дверь, в которую ввезли раненого, ей пришлось хорошенько напрячься, чтобы взять себя в руки и работать как всегда. И хотя она так и не дала ему ответа, они стали связаны друг с другом, и отныне любой взгляд, любое движение, любая улыбка между ними приобретали значительность. Иногда они оставались наедине – что, к сожалению, случалось слишком редко – и могли сказать друг другу несколько слов. Ничего больше. Однако это были слова, которые опьяняли и делали ее счастливой, не давали ей спать по ночам, а утром навевали сладкие, пугающие ее грезы.

– Я непрерывно думала о вас…

– Это такое счастье – знать вас…

– Я еще никогда ни одному мужчине не говорила таких слов…

– Я понимаю, что не имею права…

– Вы имеете все права, какие только могут быть…

Два раза он поцеловал ее руку. На на сей раз это были не крылья бабочки, а теплые губы, от прикосновения которых сладкое содрогание пронзало ее насквозь. Она давно, затаив дыхание, жаждала его прикосновений, ждала случая, чтобы остаться с ним вдвоем, зная, что и он использовал любой шанс, чтобы хоть несколько минут побыть с ней наедине. Ну, когда же он осмелится поцеловать ее? А если он это сделает – обнимет ли он ее? Прижмет к себе? А она, почувствует ли она биение его сердца, как это описывалось в романах? А может, она даже упадет в обморок?

И вот ее самые сладкие надежды уничтожило известие о том, что его посылают на фронт. Шла война – как могла она со своей влюбленностью забыть об этом? Разве, работая в лазарете, она не убеждалась в этом каждый божий день? Как могла она быть уверенной в том, что война со всеми ее ужасами пощадит ее саму и тех, кого она любила?

Сначала он рассказал об этом не ей, а своему коллеге доктору Грайнеру. Потом об этом узнали фройляйн Шмальцлер и Элизабет, которая передала новость медсестрам. Так, ко всем несчастьям прибавились глупые ревность и злость на то, что она узнала об этом одной из последних. Почему он не сказал ей это с глазу на глаз? Боялся, что она расплачется и упадет ему на грудь? Никогда в жизни она не совершила бы такую глупость. Однако он продолжал молчать, избегал ситуаций, когда они могли остаться одни. Да, казалось, что, даже выполняя ежедневную работу, он старался как-то увернуться от нее, предпочитал какую-нибудь другую медсестру, когда ему была нужна помощь во время операции.

Сегодня был его последний день в лазарете. Тилли пришла на дежурство раньше, чем обычно, она не спала всю ночь и утром прикладывала к опухшему от слез лицу холодную тряпку. Доктор Мёбиус был уже за работой, он, как всегда, приветливо поздоровался с ней, но при этом не улыбнулся.

– Фройляйн Бройер? Раз вы уже пришли, не подготовите ли вы операционный стол? Должны прибыть новые раненые, трое инвалидов, в обмен на русских военнопленных.

– Ну конечно, господин доктор.

Она разложила инструменты, поставила бутылочку с эфиром, салфетки, миски, перевязочный материал…

Обмен тяжелоранеными был акцией Красного Креста, в которой участвовали почти все воюющие стороны. Это были совсем безнадежные случаи, страшно искалеченные, изуродованные солдаты, из которых вряд ли кто-то мог выжить. На родину возвращались только небоеспособные мужчины.

Дверь за ней закрылась, она услышала его шаги, но не повернулась к нему. Ну вот. Пальцы ее похолодели, она дрожала.

– Вы сердитесь на меня, так ведь? – услышала она его голос. – Я не могу винить вас, Тилли. Единственное, что извиняет меня, это то, что я тоже предался мечтам, которые были не чем иным, как воздушными замками.

Воздушные замки! От негодования она повернулась к нему.

– И что вы имеете в виду?

На какое-то мгновение черты его лица выразили глубочайшее отчаяние, но он тут же взял себя в руки и постарался улыбнуться. Однако его улыбка показалась ей искусственной, словно он надел маску, за которой скрыл свои истинные эмоции.

– Я имею в виду, что мы оба заблуждались, думая, что у нас есть будущее, но мы зашли в тупик. Пожалуйста, простите меня, Тилли. В этом виноват только я, и я никогда не прощу себе, что пробудил в вас надежды, которые не смогу осуществить…

Он хотел еще что-то сказать, но тут кто-то нажал на ручку двери. Вошла Элизабет.

– Вот ты где, Тилли! – произнесла она. – Пойдем поскорее наверх, тебе звонят. Вы же не рассердитесь, доктор Мёбиус, если место Тилли займет Герта?

– Ни в коем случае, фрау фон Хагеманн.

Тилли бросила на него взгляд, который заставил его виновато опустить глаза. О, она готова была убить Элизабет за то, что именно в этот миг она встала на ее пути. Надежды, которые он не мог осуществить… Как так? Чего он боялся? Что она отвергнет его, потому что он сын простого сапожника… Он считал ее настолько трусливой? Или – а это было бы куда хуже – он вообще не любил ее? А только заигрывал с ней?

– Ну пошли же, Тилли, – сказала Элизабет. – Пошли вместе. Девочка, ты должна сейчас быть очень сильной. Мы все должны быть сильными. Мы ни на минуту не должны забывать, что бесконечно много людей в нашем дорогом отечестве разделяют нашу судьбу.

Вместо того чтобы торопиться, Тилли остановилась посреди лестницы. О чем это говорит Элизабет?

– Случилось… случилось несчастье? – в ужасе пробормотала она.

– Там, наверху. Там мама и Мари. Мы должны сейчас быть вместе…

Она обняла Тилли и повела ее наверх. В это время Эльза с застывшим лицом несла поднос с тремя чашками и заварочным чайником.

«Пауль, – подумала Тилли. – О боже мой! Он же должен был приехать еще вчера». Она засеменила вслед за Элизабет, которая направилась в красный салон, но вдруг остановилась.

– Сейчас война, Тилли, – сказала она. – А это время героев и скорбящих женщин…

– Прекрати!

В салоне еще стояла елка, ее иголки уже осыпались на ковер. У окна стояла Алисия, она смотрела на парк, на диване сидела Мари, а рядом с ней Пауль. Тилли тихо вскрикнула и подошла к нему, они обнялись, Пауль сказал, что приехал сегодня рано утром.

– К счастью, мне открыла дежурная сестра, иначе бы пришлось трезвонить в пять утра.

Алисия подошла к ней, обняла и пригласила в кресло. Элизабет расставляла чашки, они тихо позванивали в ее руках.

– Бог ты мой, что же случилось?

– Позвонила твоя мама, Тилли, – мягким тоном произнесла Алисия. – Они получили известие, что Альфонс… что он погиб…

Она хотела добавить еще что-то, но не смогла выговорить ни слова и поднесла ко рту носовой платок. Тилли сидела, словно окаменев, она ничего не могла понять. Кто-то сейчас сказал, что погиб ее брат? Альфонс, который всегда был таким тихим и осторожным, таким робким и таким умным. Альфонс, который был единственным сыном и гордостью своего отца, с которым связывалось будущее банковского дома Бройер. Альфонс, ее старший брат. Он же всю жизнь был с ней…