Хроники Ворона. Книга первая
Шрифт:
Он взял артефакт и яростно сжал его в своей ладони. Комната начала растворяться в воздухе, и Зоран уже мог рассмотреть очертания леса. Дом, в котором он провел ночь с Аделой, оказался иллюзией. Но то, что происходило внутри него между убийцей и чародейкой, было настоящим, и этого Зорану уже никогда не забыть. Когда дом растворился полностью, мастер-ворон обратил внимание, что его одежда лежит на земле, а сам он, голый, мокнет под проливным дождем, сжимая в руке письмо и драгоценность. Ему было больно.
Зоран с яростным криком швырнул в чащу леса артефакт настолько далеко, насколько мог.
«Никогда не думал, что могу чувствовать подобное».
Зоран оделся и, совершенно обескураженный, направился прочь из леса.
— Я найду тебя, чего бы мне это ни стоило, — засовывая письмо от Аделы в один из потайных карманов своего облачения, проворчал он.
А пока он шел, чья-то огромная, костлявая, похожая на ветку высохшего дерева ладонь подобрала с намокшей от дождя земли небольшой, прикрепленный к серебряной цепочке топаз.
СЕРДЦЕ МАТАДОРА
Когда это случилось? И как это вообще могло с ней произойти? Нет, мама, конечно, говорила ей в детстве: «Флави, вечно тебя тянет на какую-то экзотику», но сама себе она в этом признаться никак не могла. И зачем ей кто-либо другой, когда рядом главный красавец труппы и первая ее звезда — Эмиль? Ответов на эти вопросы Флави не находила, как ни пыталась. Но одно девушка знала точно: от Эмиля она никуда уходить не собирается. Все будет как всегда — так же, как было в ее детстве, когда она украшала свою комнату цветами: походит вокруг какого-нибудь необычного видом заморского растения, полюбуется на него, но, привыкнув к его причудливым лепесткам и окрасу, вернется к прилавку с орхидеями и купит себе одну из них, после чего та навсегда останется на ее подоконнике.
Неудивительно, что Динкель ее заинтересовал. Он был необычайно, всесторонне талантливым человеком и с первого дня, как появился в «Цюрильоне», покорил этим всех других артистов: безупречный жонглер на сцене, вне ее он был еще и безупречной душой компании, когда волновал сердца своими напевами или под остроумные шутки оставлял без штанов всякого, кто рискнет сесть с ним за карточный стол. Кроме того, те артисты, которые знали Динкеля лучше других, говорили, что когда-то у себя на родине он был великим матадором. Но Флави никогда не верила этой смешной «утке».
А еще наблюдательная Флави знала: хромой жонглер был красив. Но далеко не той ухоженной, чистой и смазливой красотой, которой славился Эмиль. То была суровая и понятная немногим красота побывавшего в дюжине штормов и выстоявшего в каждом из них судна: паруса его местами изорваны, корпус исцарапан, а краска поблекла, но построенный однажды искусным корабелом из какой-то особенно прочной древесины он продолжает свое путешествие к закату, полный достоинства и гордый былым изяществом.
Кроме того, Динкель ее любил, и она это чувствовала. Настоящей, отзывчивой любовью, во имя которой готов был пойти, казалось, на все.
Флави проснулась рано, когда Эмиль еще спал. Ее мучала бессонница. Она лежала на боку и сверлила глазами свою любимую заколку в виде бабочки, которая лежала рядом.
«Я должна была поблагодарить его тогда. Теперь мне этого уже не сделать, иначе это даст ему надежду. Жаль».
Флави развернулась и посмотрела на Эмиля, который спал как младенец, с умиротворенным и блаженным видом. Дыхание его было абсолютно чистым, никакого намека на храп.
«Я все еще с ним. Я всегда буду с ним. Хоть он и не прыгнул ради меня за борт».
***
Старый пастух Гремио говорил своему хозяину, что нельзя оставлять быка на пастбище вместе с коровами. Но тот был непреклонен.
«Нет у него, видите ли, денег на постройку отдельного пастбища. На самих быков у него деньги есть, а на то, чтобы вбить в землю несколько досок, — нет. Правильно, не ему же их ловить».
Гремио, разочарованно мотая головой, наблюдал, как здоровенный, размером по меньшей мере с двух взрослых коров, бык носится по всему пастбищу словно обезумевший, гоняясь за самками.
«Надо было мне, дураку старому, потолще цепь на него навесить, глядишь та бы и не порвалась. Странно, что он клин не вырвал. И как мне его теперь успокаивать?»
В какой-то момент Гремио заметил, что бык догнал одну из коров и, как принято говорить у крестьян, начал ее «охаживать». Тут старый пастух и решил действовать. Он открыл калитку и, очутившись на территории пастбища, насколько мог быстро побежал к месту, где им для удержания быка на привязи был вбит — как оказалось, тщетно — кол.
Гремио довольно проворно вырыл из земли длинную металлическую жердь и пошел, сжимая в руках этот незамысловатый предмет, в сторону занятых любовными утехами парнокопытных.
Приблизившись к слегка укороченной стараниями огромного быка цепи, один конец которой все еще покоился на его шее, Гремио отыскал другой конец, который, освободившись от кола, просто лежал на земле. Затем старый пастух принялся по новой закреплять на кол ржавую цепь, и когда он уже собрался приступить к тому, чтобы повторно вбить его в землю…
Бык закончил.
Могучее рогатое животное увидело несчастного Гремио, который совершал в этот момент сразу две ошибки: во-первых намеревался опять лишить быка свободы, а во-вторых был мужчиной, а значит — конкурентом.
У бедного старика не было никаких шансов: парнокопытный врезался прямо ему в корпус, проткнув и насадив на свои рога, после чего резко разогнул шею и подбросил уже мертвого пастуха вверх. Тот на секунду задержался в воздухе, а затем в неестественной позе, с торчащими из живота кишками, рухнул на землю.
Тем временем несколько коров, обратив внимание, что калитка ворот не заперта, побежали прочь с пастбища, где вовсю бесновался почуявший кровь рогатый самец, в сторону разбитого неподалеку циркачами труппы «Цюрильон» лагеря. Бык, заметив что-то неладное, побежал за ними.
***
— Я повышаю, — сказал Динкель. — На пять талеров.
— Дьявол тебя подери, Динкель, ты опять блефуешь? — отозвался Зоран.
— Вовсе нет, просто у меня рука лучше, я в этом абсолютно уверен.
— Ааа, черт с тобой, уравниваю, — Зоран бросил на середину стола, где уже лежала куча монет, пять талеров.