Хронология
Шрифт:
Я стою в арке входа, притворяясь частью тёмного коридора, и наблюдаю за экзерсисами нашего юного, не побоюсь этого слова, натуралиста. Алекс отлично знает, что мне нужно пройти через флигель в онкологичку – другой дороги по зданию нет, а снаружи слякоть, и снег так и льёт… или дождь так и валит. Вот и устроил, значит, засаду. Интересно, что ему такое нужно, чего нельзя обсудить в нормально освещённом помещении и в присутствии других людей?..
Раз интересно – значит, надо узнать. Чтобы узнать, иду через холл, цокая подкованными каблуками по керамической плитке, жёлтой и бордовой – классика жанра, наследие послевоенной пятилетки. Холл флигеля – одно из самых жутко-очаровательных мест Антинеля, хотя бы потому, что в годы разрухи здесь, в этом самом помещении, располагался кожевенный цех. Я вам не буду излагать подробности – все и так знают, что Антинель здесь вам не тут ©, из чего сделаны пуговички на воротнике блузы Норда, во сколько начинается комендантский час и откуда берутся пирожки с ливером. Но циничные медики от легенд о сыромятне млеют, как старые девы при виде жиголо, и с масленым взглядом вздыхают, глядя на юных и бессмысленных практиканток: «Ах, душенька, у вас такая красивая, нежная кожа…». От цехового антуража остались собственно плиточный пол, оцинкованные желобки вдоль стен, выкрашенных густо-синей краской, несколько свисающих с высокого потолка цепей с крюками, тусклые лампы и единственное окно, забранное решёткой настолько мощной, что Моллар уже год пускает на неё слюни – как бы оторвать и сдать на лом? Они, помню, с капо Самедиром её пытались «дёрнуть», зацепив тросиком с крюком за Самедиров «Субару Импреза». Дёрнули. Оторвали. Самедиру бампер. Решётка осталась стоять, как влитая…
А вот оцинкованное корытце кто-то в результате всё-таки спёр. Причём не Моллар – ибо тот, обнаружив, что кто-то его переевреил, обиженно клацнул зубами, и злобно пообещал неведомому противнику, что тот у него будет сосать леденцы «Дюшес», умница невероятная. Причём вагонами. С тех пор я внимательно присматриваюсь к лабораторному и общажному инвентарю, с целью вычислить корытцехищенца. Мне ужасно интересно узнать, где Моллар раздобудет обещанный вагон «Дюшеса». Да и сам процесс расплаты обещает быть весьма занимательным…
– А! Здрасьте, - неискренне обнаруживает моё присутствие Баркли, и изображает руками что-то типа «Ах, какая неожиданная встреча».
– К онкологам идёте, да? А я вот тут за цветочками, значит, ухаживаю…
По моему мнению, герани и впрямь отчаянно нуждаются в уходе Алекса - причем, чем дальше он уйдёт, тем будет лучше. Но моё мнение - это не то, что пристало высказывать руководителям НИИ. Тем более, вслух. Это стало мне понятно ещё давно, ещё до того, как у меня вообще появилось хоть сколько-то внятное мнение о своём месте в сложной системе координат нашего обитаемого острова. Странная, но при этом неоспоримая логика, если пристально посмотреть назад: я с каждым днём обретаю индивидуальность, мысли, чувства, отделяюсь от кирпичных стен Антинеля, словно обретший третье измерение рисунок… И с каждым днём все сильнее прячусь, сворачиваясь в клубок из непонятной темноты, в которой ничего не разобрать постороннему наблюдателю. Потому что хрустально ясно, как при минус пятидесяти солнечным днём: если заметят, от всего придётся отречься во имя не моих идеалов… На ярком свету солнца умирают тени, мои бессловесные друзья, а я молчу, молчу и молчу.
Ну да. А Баркли продолжает молоть языком, естественный и неутомимый, как бетономешалка:
– Это хорошо, что мы тут пересеклись вот так внезапно, я всё думал, как бы нам так поговорить, у меня вот есть чай, хороший, крепкий, азербайджанский, с ароматом роз, даже сахара не надо, но я всё равно себе кладу три куска, потому что глюкоза для мозга необходима, а я не барышня на цыпочках, мне стройнеть не надо… тут я с генералом ла Пьерром двумя ногами солидарен, да, так вот чай и к нему есть сардинки… хорошие сардинки, из Сардинии, а не как те, которые привёз Моллар с рыбозавода в Зарнице, а там полипы в банках и прочая дохлая органика… Вы очень к онкологам торопитесь, или посидим, чая попьём?
– …нет, - выговариваю я стеклянно. Тирада Баркли прошла мимо моего сознания, как скорый поезд мимо деревенского полустанка. Крючья под потолком мерно раскачиваются от гуляющего по воздуховодам сквозняка; тусклый свет зарешёченных ламп ощутимо дрожит, древней пылью оседая на нашу кожу. Где-то что-то неостановимо течёт. Может быть, время?..
– О чём нам говорить, Алекс? Уймитесь уже, - я слегка качаю головой, глядя на носки своих сапожек.
– Занимайтесь чайными посиделками с практикантами. А по личным вопросам я принимаю каждый четверг с пяти до шести. Ещё?..
– Ещё я хочу заметить, что вам не идёт это кредо, пошитое цепкими лапками одного помешанного на субординации южанина, - абсолютно спокойно и серьёзно, без тени насмешки или боязни отзывается Баркли, прикуривая от окурка очередную вонючую пахитоску. Затягивается и щурит на меня глаза поверх треснутого пенсне.
Никто не может точно сказать, какого цвета глаза нашей клёцконосой радости. «Ореховый» далёк от истины и лжив, как проворовавшийся завхоз. Орехи такой окраски могут расти разве что в Чернобыле. А лично я, глядя на Баркли, вспоминаю о котах - они, как правило, длинные и беспородные, и вроде бы коричневые в полоску, но начнёшь присматриваться, тут и песчаный, и беж, и мокко, и пепельный, и бог весть какие оттенки: весь пантонник, как в грязной весенней луже. Вот это и будет цвет глаз Алекса Ф. Баркли - глаз, которые сейчас бесстрашно дырявят мне на воротничке кардигана ещё одну петличку для пуговки. Выше он смотреть не то, чтобы боится - нет, просто знает, что это меня расстраивает. А зачем лишний раз расстраивать людей? Тут на днях найден был мною в холле общаги четвёртого корпуса холодильник с кривой надписью на дверце: «Кота не вынимать! Он наказан». Видимо, кот кого-то очень сильно расстроил.
– Так что вам от меня надо?
– чуть ли не с тоской спрашиваю я спустя пару минут дымного, невкусного молчания. Баркли, внезапно смутившись, принимается жевать свою сигарету и смотреть поверх гераней независимо и гордо.
– Октябрь кончается, - выдаёт он, выплёвывая измочаленную «беломорину» на пол и с силой размазывая её по плитке нечищеным башмаком.
– Я хотел про финансирование флигеля на будущий год приватно поговорить, но вот я встретил вас, и всё былое… тьфу! То есть, уже не вижу смысла погружаться в суммарные подсчёты, дебеты и кредиты. Потому что…
– Почему что?
– всё столь же стеклянно повторяю я за Алексом. Таким голосом вполне могли бы разговаривать пуговки на воротнике моей блузы - те, про которые все знают, из чего они сделаны. В холле пахнет влажным снегом и холодной водой; что-то где-то по-прежнему течёт. Как будто кровь из вены - тихо, но неостановимо. От этого звука холодеют кончики пальцев и немеет душа.
Баркли шумно вздыхает, словно большой уличный пёс, познавший всю тщету суеты, и молча берёт меня за руку, за запястье, повыше отворота чёрной кожаной перчатки (про которую тоже все знают, из чего она сделана, и главное - где… вот именно здесь). Тянет за собой.
– Пошлите чай пить. Вам его сейчас нужнее, чем к онкологам или про деньги. Себе не верите - так хоть мне поверьте…
– Не смейте больше трогать герани, Алекс, - говорю я, когда мы выходим из холла.
– Нормальные люди и растения от вас, Алекс, дохнут и скукоживаются… в счастливом отличие от меня.
Сказки. Эпидемия. Румянец.
Вы как хотите, а я не доверяю сказкам. Корнями это недоверие уходит в очень-очень далёкие времена, когда одного вздорного подростка с огненными волосами и нравом кормили с ложечки смесью дёгтя с мёдом, причём дёгтя было значительно больше. Мир ужасен – это знание записано металлом по моей коже. Но так уж получилось, что в мире есть вещи, предметы и существа, которые хочется взять в ладони, спрятать туда, за рёбра, за белую кожу и чёрный шёлк, уберечь… спасти… И закрывать руками, пока хватает сил. Их закрывать, не себя. И бесстрашно смотреть на летописца-судьбу…
Но сказки - это совсем другое дело. Они бессмысленно и беспощадно жертвуют всяческой логикой ради полной недостоверности, от которой у меня скулы сводит круче, чем от облепихового сока (нового тренда в среде адептов Соковыжималочки).
Всё началось на традиционных чайно-инфекционных посиделках на складе вторсырья и хлюпающей органики, который Баркли с трогательным упорством почему-то называет своей лабораторией. Мы сидели, забравшись с ногами на драный, разболтанный диван, пили копчёный чай «Лапсанг Сушонг» с копчёной рыбой «из коробочек», и смотрели, как выпадает первый настоящий снег. Съев очередную рыбку и облизав пальцы, Баркли осведомился:
– Будем смотреть про то, как гордо шагает по Северо-Западному региону птичий грипп? Сейчас как раз итоговые новости начнутся. Мне уже, кстати, Тминницкие заклятые друзья звонили, спрашивали, есть ли у меня вакцина… наивные такие. Щас я им типо вагон выкачу. Ога.
– Давайте посмотрим, - соглашаюсь я, отпивая чая и зажмуривая левый глаз, чтобы не сменить фамилию на «Нельсон». Чайные ложечки у клёцконосого суровые, из танковой брони - выклянчил кусок у ла Пьерра, и у физиков на лазерном станке напилил себе наборчик. Одну ложку он дополнительно наточил, и иногда, когда у меня хорошее настроение, мы её по очереди кидаем с тридцати метров в яблоко. Точнее, в яблоко кидаю я, Баркли кидает во что угодно, один раз даже в окно. Ложка пробила тройной стеклопакет и улетела во двор; хирург потом полчаса в клумбе рылся, восхищая меня своим глубоким и широким словарным запасом. Красавец.