Чтение онлайн

Во время перерыва к Хрущеву подошел Берия.

– Говорят, что ты построил молокопровод, – сказал он, – и теперь парное молоко от пятисот тысяч коров прямо по трубам поступает в магазины. Это ты здорово придумал. Ты расскажи об этом на пленуме. Поделись опытом.

Лаврентий Павлович явно издевался над Хрущевым.

Через месяц после февральского пленума ЦК КП(б) состоялся пленум ЦК компартии Украины. Здесь уже с докладом выступил Хрущев. Это было ему положено по штату. Речь его походила на раскаяние за содеянное. Вместо обычных шуток-прибауток, к которым всегда прибегал в своих выступлениях, он занялся самокритикой и признал «серьезные ошибки в партийном и хозяйственном руководстве республикой».

Пленум снял Хрущева с должности. Он остался лишь секретарем Киевского горкома партии. Первым секретарем ЦК компартии Украины был избран Каганович.

Признавая на словах свои ошибки и промахи в руководстве Украиной, Хрущев считал, что с ним обошлись несправедливо. В душе зрела злость и обида на Сталина. Больше всего его раздражало то, что его преемником стал Каганович.

– Нашел, кого прислать на Украину, – возмущенно говорил он жене, – Кагановича! А что Каганович знает об Украине? – спрашивал он и сам же отвечал. – Ничего не знает и не понимает. Да вдобавок еще и еврей. Еврей не может руководить Украиной.

Нина Петровна хотела было напомнить Никите, что Каганович в двадцатых годах уже возглавлял партийную организацию республики и, следовательно, легко может разобраться в ее хозяйственных делах, но, видя раздраженное настроение мужа, принялась его успокаивать.

– Все образуется, – говорила она, – возможно, Каганович и сам поймет, что Украина ему не по зубам.

Однако перспектива, обрисованная женой, не устраивала Хрущева. Он не верил в то, что Кагановича могут скоро отозвать в Москву, и решил действовать по своему усмотрению. Но что можно сделать в сложившейся ситуации, он и сам не знал. Понимал, что нужно всячески скрывать свое истинное настроение и, уловив удобный момент, нанести сокрушительный удар. Хитрость в сочетании с интригой – вот то оружие, которое Хрущев решил применить в данной ситуации. Он начал действовать осторожно и осмотрительно. Кагановича он встретил с распростертыми объятиями, как старого друга.

– Ты самая лучшая кандидатура для руководства Украиной, – говорил он своему преемнику, – я боялся, что Сталин мог бы прислать Молотова или Маленкова или кого-либо другого. Они бы тут не удержались, а ты со своим опытом и авторитетом – то, что нужно республике.

Лазарь Моисеевич слушал излияния Хрущева и удивлялся его открытости, откровенности и добропорядочности. Так он и доложил Сталину, когда тот спросил его о поведении Хрущева после отставки.

– Он ведет себя честно и открыто, – сказал Каганович Сталину, – признает свои ошибки и, на мой взгляд, глубоко в них раскаивается.

Через какое-то время Сталин сам позвонил Хрущеву и спросил его о самочувствии. «Для меня лично, – писал в мемуарах Хрущев, – главное заключалось в том, что Сталин как бы возвращал мне свое доверие. Его звонок был для меня соответствующим сигналом… Это улучшало мое моральное состояние…»

Между тем положение дел на Украине не улучшалось. Кризис в промышленности и в сельском хозяйстве Каганович объяснял не только ошибками Хрущева в руководстве республикой, но и происками «украинского буржуазного национализма», которому он объявил беспощадную войну. Однако Лазарь Моисеевич не учел одного обстоятельства. В райкомах, горкомах и обкомах партии – везде были расставлены сторонники Хрущева. Над ними-то и нависла угроза за допущенные провалы в экономике. Они заволновались и побежали к Хрущеву за советом. Никита Сергеевич принимал их, внимательно выслушивал жалобы и разводил руками.

– Я вам ничем помочь не могу, – говорил он. – Вы знаете, я сейчас не у дел. Пишите письма и телеграммы товарищу Сталину с просьбой спасти вас от преследований со стороны… впрочем, вы сами знаете, кто вас преследует.

В Москву полетели жалобы, в которых говорилось, что Каганович уничтожает украинскую культуру, насильственно русифицирует республику, преследует украинскую интеллигенцию. Это были серьезные сигналы. О том, что они поступали по прямой указке Хрущева, Сталин даже не мог представить. У него просто создалось впечатление, что Каганович, в силу своей национальной принадлежности, не сумел прижиться на Украине. Он отозвал его в Москву, а 26 декабря 1947 года принял решение о восстановлении Хрущева в должности первого секретаря ЦК Украины. Правительство возглавил замечательный хрущевский подхалим Коротченко.

Прощаясь с Кагановичем, Никита Сергеевич сделал «постное» лицо, обнял его и высказал сожаление, что ему не удалось долго поработать с таким опытным руководителем, каким является Лазарь Моисеевич, у которого он мог бы многому научиться. Каганович хмурился и не знал, что сказать. Каким-то особым чувством он понимал, что его спешная отставка связана с Хрущевым. Об этом он подумал, когда Сталин сказал ему: «Не пытайтесь поссорить меня с украинским народом».

Однако почему у Сталина возникло такое мнение, Каганович не знал. «Меня оклеветали, – тогда подумал он. – Но кто это мог так ловко сделать? Кому это было выгодно?» Хрущев всегда относился к нему по-дружески, и Кагановичу казалось, что тот еще больше страдает от его неудачи в руководстве республикой, чем он сам.

Только в 1957 году, когда Хрущев громил так называемую «антипартийную группу», к которой был причастен и Каганович, он узнал всю глубину хрущевского лицемерия. Хрущев раскрыл все свои крапленые карты в той закулисной игре.

– Каганович, – вещал Хрущев на пленуме, – окружил себя на Украине бандой беспринципных доносчиков. Он истреблял преданные партии национальные кадры, мучил и терроризировал украинскую интеллигенцию. Каганович – интриган, подхалим и двуличный человек.

– Каганович, – вторил Хрущеву Подгорный, – садистски наслаждался мучениями украинских активистов, уничтожал их, угрожал арестами и тюрьмой. Не случайно, даже сейчас многие партийные и советские работники вспоминают об этом времени, как о черных днях. Товарищ Хрущев, опираясь на уважение и поддержку народа Украины, делал все, что мог, чтобы положить конец провокациям Кагановича.

Хрущев приписывал Кагановичу те качества и поступки, которыми обладал сам. Как говорят в народе, мерил на свой аршин. Лазарь Моисеевич слушал клевету в свой адрес и не мог не поражаться ловкости и изворотливости своего бывшего протеже, которому он когда-то покровительствовал и дал путевку в большую политику, и который теперь обливал его грязью. Но такова была природа и натура Хрущева. Он мог на словах сочувствовать человеку в его беде и тут же предать его. Когда умер Сталин, Никита Сергеевич плакал вместе с его сыном Василием, и тут же распорядился, чтобы Василия выслали из Москвы и посадили в тюрьму.

После отъезда Кагановича в Москву, Хрущев еще два года хозяйничал на Украине. По его оценке, это было спокойное и самое лучшее время в его жизни. Правда, сильно докучали националисты Западной Украины. Они убивали врачей, учителей и всех, кто сотрудничал или даже сочувствовал советской власти. Однако это Хрущева мало волновало. Борьбой с бандитскими формированиями на западе Украины занималось союзное НКВД, а Никита Сергеевич следил только за развитием событий. В основном он занимался внутрипартийными делами. Сталин ему доверял, и он, пользуясь этим доверием, прежде всего, уничтожил тех коммунистов, которые поддерживали Кагановича. На их место Никита Сергеевич назначил своих сторонников.

Хрущеву хотелось прослыть крепким и умным хозяйственником, хотелось, чтобы его заметил и похвалил Сталин. В голове не то что рождались, а роились идеи.

В январе 1948 года, Никита Сергеевич отправил Сталину письмо, в котором изложил свою идею перестройки сельского хозяйства:

«Отдельные паразитические и преступные элементы, – писал он, – присосались к колхозам, пользуются льготами, предоставленными колхозникам, но никакого участия в работе колхозов не принимают. Подобные элементы, используя колхозы, как ширму, занимаются спекуляцией, воровством, самогоноварением и совершают другие преступления».