Чтение онлайн

Аргентинский период творчества Эрьзи остается малоизученным, о его жизни в Латинской Америке в нашей стране практически ничего не известно. В настоящей публикации мы предполагаем осветить совершенно не известные и уточнить уже вошедшие в научный и широкий культурный оборот спорные или искаженные данные о нем (факты, имена, названия и т. д.). Мы основываемся на архивных документах, хранящихся в личном фонде С. Д. Эрьзи Центрального государственного архива Республики Мордовия (ЦГА РМ), прежде всего, на рукописи и письмах личного секретаря Эрьзи – аргентинского литератора и журналиста Луиса Орсетти, в Отделе рукописей Государственного Русского музея (ОР ГРМ), на материалах из аргентинской прессы и отечественной прижизненной периодики, используем также отдельные исследования зарубежных авторов, посвященные изучению биографии людей, чьи судьбы так или иначе пересекались с судьбой Эрьзи. (Подчеркнем сразу, что при цитировании документов мы сохраняем орфографию и пунктуацию подлинников.)

Сегодня, имея в виду аргентинский период жизни и творчества Эрьзи, чаще всего говорят о нем как о представителе русской эмиграции, однако по отношению к нему более точным был бы более нейтральный термин «русское зарубежье», поскольку эмигрантом он официально не являлся и с таковыми себя не идентифицировал. Еще более неправы те, кто считает его культурным маргиналом, называя «российско-аргентинским скульптором». Положение Эрьзи в Аргентине – особое, отличное от положения основной массы оказавшихся за пределами родины соотечественников. Он выехал за рубеж в командировку, и хотя фактически стал «невозвращенцем», продолжал считать себя советским гражданином, бережно хранил советский паспорт, не принимал иностранного гражданства (хотя однажды был близок к этому шагу). Во всех многочисленных публикациях о нем в латиноамериканской прессе Эрьзя фигурирует как «русский скульптор», «славянский художник», значительно реже – как «художник старой России». Он собирает публикации о себе в прессе, намереваясь по возвращении в родную страну представить их в качестве «отчета» о своей творческой командировке. На выставках в Аргентине Эрьзя участвует в качестве иностранца. Суть его позиции – художник должен быть свободен в выборе места жительства (в зависимости от наличия условий для его профессиональной деятельности), при этом оставаясь сыном своей страны, истинным патриотом. Рассказывая о себе журналистам, он всегда подчеркивал, что он русский художник, мордвин-эрзя по национальности, рассказывал о своих родных местах, о жизни своего народа, о Москве, о своих учителях С. Волнухине, П. Трубецком. Слова «моя родина – Россия, Аргентина – родина кебрачо» [539] , которые он неоднократно произносит в интервью, – его жизненное и творческое кредо.

Определенную роль в положении Эрьзи играет и то, что он за 23 года так и не смог выучить испанский язык и не стремился к этому. Аргентинские журналисты отмечают, что он говорит на странном языке – скорее итальянском, чем испанском, вставляя русские и французские слова.

Особенности положения скульптора в Аргентине во многом проясняет ситуация с первым зарубежным периодом его творчества. Первый отъезд Эрьзи за рубеж был вынужденным и фактически нелегальным: он бежал туда по политическим причинам, «по независящим обстоятельствам», как писала российская пресса. Обучаясь в МУЖВЗ, он уже сам имел учеников; среди них оказались эсеры-террористы, которые совершили политическое убийство, вследствие чего скульптор попал в поле зрения полиции; кроме того, один из «учеников», скрываясь, похитил его паспорт. Спасаясь от преследований полиции, Эрьзя выехал за рубеж без документов. Отправляясь весной 1914 г. в Россию, Эрьзя оставил свои работы в мастерской в пригороде Парижа Со, полагая, что едет ненадолго – повидаться с родными, друзьями. Формальный повод его приезда – полученное от городской Думы родного Алатыря письмо об открытии в городе музея его имени, фактическая причина – острое чувство ностальгии, которое не покидало его, несмотря на успех на Западе. Из документов, писем, газетных интервью становится очевидным, что, приехав в Россию, он постоянно думает об отъезде за рубеж. Причин для этого много: скандальный унизительный арест в Белоострове (когда он возвращался из Куоккалы от Репина), отсутствие заказов, скульптурного материала, безденежье, непризнание профессиональной средой в России.

Начавшаяся мировая война не только срывает планы с открытием музея, но и закрывает художнику обратный путь в Европу. Во Франции у него приличный счет в банке, в России же он остается без средств к существованию. Его тревожит судьба произведений, оставшихся в парижской мастерской. Революция отодвигает планы отъезда в Европу еще дальше. Поначалу скульптору кажется, что она открывает новые возможности для творчества, и он работает, несмотря на тяжелейшие материальные условия. Чашу терпения переполняет конфликт с «левыми», критика его творчества сторонниками «пролетарского» искусства.

Эрьзе удается выехать из СССР только в ноябре 1926 г. Этому способствуют А. В. Луначарский и О. Д. Каменева, портрет которой он выполняет в 1926 году. По решению Наркомпроса с целью «пропаганды советского искусства», как было записано в документах, Эрьзя с выставкой своих произведений отправляется на один год за рубеж. Предполагалось, что вместе с ним поедет его ученица и гражданская жена Елена Мроз: он оформляет документы на двоих. Однако Елена неожиданно отказывается покидать страну, и вместо нее с Эрьзей отправляется скульптор Юлия Кун, которая в официальных бумагах значится как его секретарь и переводчица; кроме того, она везет для экспонирования коллекцию своих камей. Пароходом, через Новороссийск, они отправляются в Париж, где Эрьзя выставляется в Салоне независимых, участвует в IV выставке Международного общества живописи и скульптуры в галерее Жана Шарпантье (5–20 января 1927 года); в конце января – начале февраля устраивает персональную выставку в Профсоюзных помещениях Изящных Искусств. Весной 1927 года Эрьзя и Кун покидают Францию: на голландском пароходе «Gelria» отплывают в Латинскую Америку. В середине апреля они прибывают в порт Монтевидео; пробыв в столице Уругвая 3 дня, отправляются в Буэнос-Айрес.

Почему после Франции Эрьзя оказывается в Латинской Америке и именно в Аргентине? Исследователи его биографии спорят об этом; обнаруженные нами документы, публикации в отечественной и зарубежной прессе тех лет создают противоречивую картину. Согласно первой версии, вернувшись в Париж, Эрьзя узнает, что его бывшая возлюбленная Марта вышла замуж и уехала в Бразилию. Он отправляется искать ее в Латинскую Америку; не получив визы в Бразилию, «оседает» в Аргентине. Установив личность этой женщины (это тема отдельной статьи), мы пришли к выводу, что она не могла находиться в конце 1920-х годов в Латинской Америке. Гораздо более убедительна вторая версия – оказавшись за рубежом, Эрьзя отправляется в Аргентину на поиски своих ранних работ. В 1910-е годы в Париже у него произошел инцидент с аргентинским дельцом Сантамариной (Santamarina), который незаконно увез большое количество его скульптур в Латинскую Америку, не заплатив автору. Этот нашумевший случай был, в частности, описан в статье А. В. Амфитеатрова [540] . В Аргентине Эрьзя нашел сына обманувшего его маршана (сам делец к тому времени уже умер) – известного коллекционера, который заявил, что ему о пропавших работах ничего не известно. Кроме того, в 1913 году Эрьзя знакомится в Париже с атташе по культуре посольства Аргентины во Франции Марсело Альвеаром, который приглашает его посетить свою страну. С 1922 года Альвеар – президент Аргентины, что означает для художника беспрепятственное оформление виз, покровительство, в том числе и в поиске пропавших скульптур.

Как известно, выбор стран для пропаганды советского искусства в 1927 г. был ограничен. Большинство западных государств не предоставляли виз советским художникам. Известно, что Эрьзя со своей выставкой безуспешно пытался получить визы в США, Бразилию и ряд других стран. Не следует исключать и версии о причастности к отъезду Эрьзи, к выбору «сопровождающей» и планированию маршрута советских спецслужб. В Уругвае и Аргентине в этот период начала работать советская торговая организация «Южамторг», о секретной стороне деятельности которой широкая общественность стала узнавать только в постперестроечные годы. Насколько несомненна полная непричастность Эрьзи к этой стороне работы «Южамторга», настолько же несомненна причастность к ней Юлии Кун – не случайно она получает там работу. Орсетти следующим образом передает рассказ Эрьзи об этом: «…Так как Лена не могла приехать со мной <…> а у меня был паспорт на двоих, я сказал этой, что она должна ехать со мной. Так она бросила своего мужа и своего сына и уехала. <…> Но теперь я думаю, что фарс был приготовлен. За несколько дней до выезда из России спрятали мои блокноты и дневники, которые я возил. Единственная, кто знал, где они были спрятаны, это была она» [541] . Юлия Кун оставляет в Москве мужа и 12-летнего сына (будущего известного кинооператора Юлия Куна). Узнав о болезни сына, она уезжает в Москву, но через некоторое время возвращается вместе с сыном: Эрьзя посылает ей вызов и деньги на дорогу (квитанция перевода находится в ЦГА РМ). Самодеятельный московский скульптор М. Ильяев в своей книге об Эрьзе утверждает, что сделать это художнику «настоятельно посоветовали» руководители «Южамторга».

Приехав в Аргентину, Эрьзя не предполагал, что останется здесь на долгое время, – он планировал объехать со своей выставкой другие страны, мечтал поработать в Бразилии, преобразовав две горы бухты Ботафого в произведения скульптуры – двух львов. Но всегда скульптор знал, что, в конце концов, в любом случае он вернется на родину.

За 23 года жизни в Буэнос-Айресе Эрьзе пришлось поменять 6 адресов. Собственный дом он не приобретал, поэтому арендовал особняки в тихих предместьях столицы, устраивал там мастерскую – иногда во дворе, иногда в доме. Аргентинским любителям искусства были хорошо известны два его адреса, поскольку в этих домах он открывал для посетителей постоянную выставку своих скульптур: Хураменто, 1434 (1942–1947 годы) и Эчеверриа, 3369 (1947–1950 годы).

Постоянно проживая в столице Аргентины, Эрьзя выезжал и в другие города страны. Неоднократно он бывал на севере – в области Чако, откуда вагонами привозил субтропическое дерево – материал для работы. В 1932 году состоялась его персональная выставка в городе Ла Плата; в 1936 в числе обладателей премий XXVI Национального Салона он совершил выставочное турне, посетив Санта Фе, Мендосу, Сан-Хуан. В 1937 году Эрьзя выезжает в Уругвай, в Сальто, сопровождая выполненную им по заказу уругвайского правительства скульптуру-урну писателя Орасио Кироги (в виде портрета-головы покойного). В конце 1930-х годов он посещает провинцию Кордоба. Однако в основном он пребывает в Буэнос-Айресе, в связи с чем говорит Орсетти: «В Европе я никогда не оставался больше месяца на одном месте, но здесь путешествия очень дороги» [542] .

Положение Эрьзи в Аргентине зависело от политической обстановки в стране, от отношения ее властей к СССР. 1927–1930 годы – благоприятный для него период. До 1928 года во главе страны – просвещенный, культурный лидер Альвеар, который благоволит скульптору. 2 июля 1927 года президент открывает его первую персональную выставку в престижном салоне Друзей Искусства на центральной улице Буэнос-Айреса – улице Флорида. Затем к власти приходит либеральное правительство Ипполито Иригойена (1928–1930). Мастер получает заказ на портрет президента, что также является свидетельством признания его таланта на самом высоком уровне. О положении Эрьзи в это время можно узнать из неопубликованного письма его батумских учеников Юрия Амурского и его жены Карины от 26 февраля 1930 года. Это ответ на неизвестное письмо Эрьзи. «Не нахожу слов для выражения своей радости по случаю получения письма от Вас и по случаю Ваших успехов заграницей!», – пишет Амурский. «Рады за Вас, за Ваш успех, что Вы гремите на всех выставках», – добавляет Карина. «Как хотелось бы хоть одним глазом в щелочку двери заглянуть в Вашу механизированную мастерскую…», – пишет ученик, его жена продолжает: «Завидую Вам, Вы снимаете весь дом, да еще с виноградником». Вероятно, Эрьзя сообщает, что планирует остаться в Аргентине надолго, возможно, навсегда, говоря при этом, однако, что он здесь совершенно одинок. «Неужто так никогда и не вернетесь в СССР? – спрашивает ученик. – С одной стороны – там Вы имеете простор в работе, но с другой – ведь там Вам все чужое». Карина добавляет: «…Одному безусловно тяжело, скучно, тем более, что Вы не имеете там друзей…» [543] Очевидно, среди сотрудников «Южамторга» близких друзей он не находит. Отношения с Юлией Кун не складываются.

В сентябре 1930 года в Аргентине происходит военный переворот; правительство Иригойена свергнуто. Путч возглавил генерал X. Урибуру, который предпринял безуспешную попытку установить фашистское государство в интересах крупных корпораций. Его сторонники ворвались в президентский дворец, учинили там разгром, сожгли эрьзинский портрет Иригойена. В январе 1931 года полиция Буэнос-Айреса совершила налет на «Южамторг», арестовав 160 его служащих, в том числе Юлию Кун. Большинство из них было выдворено за пределы страны. В 1932 году окончательно уезжает в СССР Кун. Эрьзя остался, но вскоре ему пришлось пожалеть об этом. В феврале 1932 года в должность президента вступает генерал А. Хусто, радикал, пользовавшийся поддержкой консерваторов. С конца 1932 до июля 1934 года на территории Аргентины беспрерывно действует декрет об осадном положении, свирепствует экономический кризис, идет ожесточенная борьба за власть между Урибуру и Хусто. В сентябре 1932 года Эрьзя передает в Москву письмо, адресованное семье своего друга и первого биографа Г. О. Сутеева: «…Я все прилаживаю к тому, чтобы Правительство СССР перевело меня из этого омута в СССР. Лично я потерял надежду. Здесь теперь страшный кризис и ничего не продаю. А главное то, что последнее время здесь так враждебно настроены против советов (так в тексте. – И. К.). Дальше здесь оставаться невозможно. Последнее время такие небылицы пишут обо мне <…> и к тому же мне опротивело здесь. Последнее время страшно скучаю. Временами предаюсь отчаянию. А главное меня бесит то, что не могу выехать и так долго застрял. А поэтому займитесь серьезно этим делом милые мои. Тов. Матолин обещал кое с кем поговорить по этому делу. <…> Писал много, но ответа ни от кого не получал. <…> Не откладывайте в долгий ящик, а скорее выручайте!» [544]