Чтение онлайн

Связь с СССР прерывается до 1935 года, когда его племянник – начинающий скульптор Михаил Нефедов – встречается с приехавшим из Уругвая руководителем «Южамторга» А. В. Минкиным, от которого узнает новый адрес дяди. Переписка с племянником и Еленой Мроз возобновляется, снова остро поставлен вопрос о возвращении скульптора: «Многое я здесь слышал о том заявлении в правительственные органы в части твоего перевода в С.С.С.Р., но чем кончилось, разгадать не сумею. <…> Может быть, кой что нужно будет сделать. Если это так, то пожалуйста пиши я сумею это сделать обязательно» [545] , – пишет племянник в феврале 1935 года. Однако вскоре связь с родиной снова прерывается – на этот раз надолго.

В середине – второй половине 1930-х годов положение Эрьзи стабилизируется. Он – в центре культурной жизни страны: интенсивно и продуктивно работая, постоянно выставляется и получает премии на самых престижных выставках, почти ежегодно устраивает персональные выставки, активно участвует в работе культурно-просветительских организаций. В 1936 году муниципалитет Буэнос-Айреса приобретает его скульптуру «Отдых» (мрамор, 1919) и устанавливает ее в районе Боэдо; в 1938 году в часовне нового столичного Дворца Театра устанавливают его статую «Святая Тересита» (кебрачо). Много работ скульптора получают столичные и провинциальные музеи, общественные организации, частные коллекционеры, иностранные послы – автор их не только продает, но и щедро дарит.

В этот период у него широкий круг общения, в частности, среди выходцев из России. В числе его знакомых есть те, кто эмигрировал до 1917 г., есть представители белой эмиграции, хотя он категорически не разделяет их политических взглядов и не верит в «клевету» на СССР. Судя по рукописи Орсетти, это были очень разные люди: представители аристократии, научно-художественной интеллигенции (например, добрым знакомым Эрьзи был «инженер Любавский» – сын известного историка, ректора Московского университета (с 1906 по 1918 год), М. К. Любавского, брат художницы Веры Ливановой Деметрио (Дмитрий) Любавский. Учившийся в юности у К. Юона, он писал интересные пейзажи, участвовал в выставках). Были среди тех, кого Орсетти называет «русские белые», и авантюристы, аферисты, вроде некоего опустившегося, попавшего за решетку «князя», которому Эрьзя, сочувствуя, носил передачи в тюрьму, оплачивал адвокатов.

Среди близких знакомых Эрьзи – деятели культуры и искусства: аргентинцы и эмигранты из разных стран. Это многочисленные журналисты (представители прессы и радио), выдающиеся фотохудожницы Мелита Ланг и Аннемари Хейнрих, которые снимают его самого и его работы, известные писатели и поэты (автор текстов знаменитых танго, основатель Национального университета Боедо, председатель культурно-просветительного общества «Пача Камак» Хосе Гонсалес Кастильо, Армандо Маффей, Эрминия Брумана и др.).

Профессиональная среда относилась к Эрьзе с большим пиететом (хотя, как и у любого художника, у него были в Аргентине завистники, недоброжелатели). Орсетти приводит слова некоего скульптора, знавшего Эрьзю еще в Италии: «Здесь все, более или менее, мы считаемся художниками, но по сравнению с ним, мы маленькие сошки. <…> Какой я скульптор по сравнению с этим гением? <…> Несмотря на мои седые волосы, я никогда ничего не смог достичь, что бы меня приблизило к самому незначительному из его произведений» [546] . На вечере чествования скульптора говорится: «Эрьзя <…> приехал на нашу землю, чтобы прославить искусство и прославиться самому. Эрьзя сын бога, который должен завершить свое произведение» [547] . Признанный скульптор Сантьяго Хосе Чиерико (Chierico), услышав в 1947 году о предстоящем отъезде Эрьзи в СССР, пишет ему: «Примите мой привет <…>, содержащий глубоко душевное признание Вашей жизни, осознающей свое назначение и посвященной страстной любви и страданию своих произведений, которые рождаются с неподдельной, настоящей кровью. <…> Я <…> отмечаю Ваше значение, отождествляя его с честным трудом, и добавляю, что мало среди нас художников, которые, подобно Вам, <…> не нашли в своей жизни интереса выше искусства. В течение 20 лет Вы показывали нам пример этого <…> Браво, дорогой Эрьзя! <…> Вы и Ваши творения бессмертны. <…> Ваш поклонник, коллега и друг <…>» [548] .

Эрьзю приглашают в жюри выставок, избирают почетным членом ряда творческих и общественных организаций: так, в 1947 году он пожизненно избран почетным членом Общества Изящных искусств Буэнос-Айреса. «Директивная комиссия единодушно одобрила Вашу кандидатуру, считая, что этим осуществляется лишь акт справедливости, признание Вашего большого таланта является долгом чести всех нас» [549] , – сообщается в письме Директивной комиссии Общества.

В 1930-х годах скульптор окружен учениками, нам удалось установить имена и личности некоторых из них. В основном это молодые красивые девушки, вдохновляющее присутствие которых для него – поклонника и певца женской красоты – было совершенно необходимо. Он бесплатно обучал их искусству скульптуры, они служили ему моделями. Успехов в искусстве добилась Марта Виницки, в замужестве де Баррос (de Barros), переехавшая затем в Бразилию, приехавшая в столицу из Сан-Хуана Мариса Балмаседа Краусе (Balmaceda Krause). Эмигрантка из Галиции Доротея Леш, в замужестве Леш де Ресник (Lesch de Resnik), переехав впоследствии в Израиль, стала там довольно известна под именем Душка Ресник (Резник) как создательница монументальной и монументально-декоративной скульптуры. Менее успешна в самостоятельном творчестве, более зависима от наставника была Леонор Луна Амбран (Luna Ambran). Одно из самых ярких имен среди учеников Эрьзи – Омар Виньоле (Viniole, 1904–1967) – колоритный, эксцентрический персонаж политической и культурной жизни Аргентины. Он вошел в историю страны как «аутсайдер аргентинской культуры», «философ коров», «сюрреалист в политике», а также как скульптор. Получив диплом ветеринара, Виньоле начинает активную деятельность публициста, пишет политические памфлеты на самые острые, часто необычные темы, а также стихи, пьесы. Он занимается скульптурой как любитель, с 1936 года берет уроки у Эрьзи. В 1945 году Виньоле устраивает персональную выставку, посвященную наставнику, где были представлены скульптуры, выполненные в различных материалах, в том числе в кебрачо и альгарробо.

Несомненно влияние, которое оказал Эрьзя на некоторых профессиональных скульпторов: Винсенте Р. Кандьяно (Candiano), Карлоса Шеноне (Schenone) и др.

Для аргентинцев «Стефан» Эрьзя – живое воплощение идеала Художника, символ высокого служения искусству. Одно из свидетельств этого – обширная художественная «эрьзиана»: многочисленные портреты «маэстро», созданные другими художниками: Омаром Виньоле, Либерато Списсо (Spisso), председателем общества рисовальщиков Аргентины Рамоном Колумбой (Columba) и др. Несколько графических портретов создано в разные годы эмигрантом из России Абрамом Любкиным. Скульптурный портрет Эрьзи, выполненный известным скульптором Антонио Сассоне, получил 1-ю премию Салона в Тандиле в 1949 году. Эрьзе и его произведениям посвящают стихи Маргарита Роткопф, Ортенсиа Маргарита Раффо, Альфредо Фьори, эссе о нем помещают в свои книги писатели Альфредо Фьори [550] , Адела Гарсия Салабери [551] , Исмо П. Айми [552] и др. В 1936 году выходит в свет книга «Эрьзя. Бурная и своеобразная жизнь Нефедова», написанная известным литератором А. Каном [553] . Скульптор взял на себя все издательские расходы. Альфредо Кан (1902–1975) родился в Швейцарии, был другом Стефана Цвейга; приехав в Аргентину в 1924 году, он работал переводчиком, литературным агентом, журналистом, затем преподавал немецкую литературу в Национальном университете Кордобы. Кан – не специалист в области изобразительного искусства, его интересует, прежде всего, жизненный путь персонажа, о чем можно судить уже по названию его работы.

В 1930-е годы об Эрьзе особенно много и охотно пишет пресса. Всего автором настоящей статьи обнаружено свыше 350 публикаций о нем в латиноамериканской прессе 1927–1950 годов, разумеется, самое большое количество – в аргентинской. В основном это издания на испанском языке: популярные буэнос-айресские газеты, многопрофильные журналы, а также издания, специализирующиеся в области художественной культуры. Имя Эрьзи появляется и на страницах газет, выходящих в провинциальных центрах: Сан-Хуане, Ла Плате, Росарио, Санта Фе, Мендосе, Тандиле, Кордобе, что чаще всего связано с посещением скульптором этих городов.

Интерес к художнику проявляют выходящие в Аргентине эмигрантские издания, газеты национальных общин: французские, итальянские, немецкие, английские, польские, еврейские. Периодически появляются статьи о художнике в изданиях, представляющих русское зарубежье: журналах «Новый мир», «Звено», газетах «Русский голос», «Русский в Аргентине», «Наш голос», «Новая заря», с 1945 г. – в газете «Union Eslava» («Славянский Союз»).

Высоко оценивают творчество Эрьзи ведущие искусствоведы страны: Эдуарде Эйрис Махлионе (Maglione), Фернан Фелис де Амадор (Amador), Хосе Леон Пагано (Pagano), Хулио Пайро (Payro), однако крупных монографических искусствоведческих исследований о нем нет. Его имя, как правило, не включается в историю искусства Аргентины и Латинской Америки в целом, на что обратил внимание Орсетти: читая очерк известного искусствоведа Хорхе Ромеро Бреста о латиноамериканской скульптуре, он недоумевает, почему тот «забыл» об Эрьзе [554] . Вероятно, это связано с тем, что большинством искусствоведов скульптор воспринимался как иностранец и потому оставался «за скобками» истории развития латиноамериканского искусства. Тем не менее, интересно адресованное Эрьзе письмо Хулио Пайро (май 1945 года), приглашенного читать лекции о современном искусстве Аргентины в США: «…Поскольку мне оказана честь заключить договор с Мичиганским университетом читать в этом институте курс по современному искусству, я намереваюсь, что вполне естественно, имея в виду значение Вашего творчества в наших кругах, включить в свой доклад комментарий, совершенно объективный, о Вашем творчестве. <…> Будьте любезны выделить до пяти фотографий Ваших произведений, которые Вы считаете наиболее значительными из Ваших последних работ. Эти фотографии будут показаны при необходимости североамериканским студентам, которые таким образом получат ощутимое доказательство того, что наша страна может предложить в области выдающихся произведений искусства [555] .

Журналисты и художественные обозреватели с энтузиазмом рассказывают о личности, биографии Эрьзи, описывают его образ жизни, привычки. Для аргентинцев необычна, «экзотична» сама его внешность иностранца: светлые волосы, «лицо розового цвета, ясные, светлые глаза…» [556] Для них он – «русский по своим чертам лица, глазам, волосам, русский по свой прямоте, улыбке, русский по своему духу» [557] . В то же время – он не просто русский, но русский Артист. Об этом говорит его прическа (длинные волосы), необычная одежда, «экстравагантная шляпа» [558] , необыкновенные руки – руки Художника, на которые сразу обращает внимание Орсетти: «Рука была нежная и изящная…» [559] , «…Его руки тонкие с длинными пальцами, похожие на женские, руки чудотворческие <…>, которые прятали за нежностью мускулы и сухожилия мужества» [560] . На улице на него сразу обращают внимание: «…Группа мужчин следила за нашими движениями, <…> их привлек живописный вид художника» [561] .

В целом на протяжении всего аргентинского периода Эрьзя известен как «одинокий художник», живущий исключительно ради Искусства: «Эрьзя живет отшельником, совсем один, без единого помощника, без прислуги. Он сам с помощью целой системы роликов, станков с колесиками, рельсов манипулирует глыбами, <…> как будто имеет дело с игрушками <…> Он сам мастерит собственными руками неотесанные станки, способные удержать 2 тысячи килограммов, собирает грубые абажуры, чтобы осветить все участки мастерской, он построил печь для плавки металла, еще более примитивную, чем его станки, где он в то же время готовит еду <…>; скромную пищу <…> съедает на углу стола, заваленного всевозможными инструментами. У Эрьзи только одна цель в жизни – Искусство, и он анахорет во всей своей честности и чистоте» [562] , – писала «Le Courrier de la Plata». Во всех публикациях подчеркивается бытовой аскетизм Эрьзи, говорится, что его одиночество разделяют только неизменные друзья – кошки. Художник подбирал окрестных бездомных животных, кормил, лечил их. В разное время их начитывалось 20–30, они чувствовали себя хозяевами в его доме, у всех были русские клички (от ординарного «Пусик» до эксцентричного «Николай Второй»). В последние аргентинские годы у художника появился самый большой друг – беспородный пес Леон, которого он перевез с собой в СССР, невзирая на все формальные трудности.

Что касается творчества Эрьзи, то во всех публикациях оно оценивается высоко. Как подчеркивает пресса, главной причиной, заставившей художника остаться в Аргентине, была встреча с редкими породами субтропического дерева, прежде всего кебрачо. (Название пишется латиницей «quebracho», реже «quebrahacho», что наиболее адекватно передается кириллицей как «кебрачо». Долгое время в русскоязычных изданиях оно обозначалось как «квебрахо», Эрьзя писал и, вероятно, произносил: «кебрашо».) Российский ваятель явился первооткрывателем эстетических достоинств аргентинского дерева, первым применил его в качестве материала для создания скульптурных произведений. Он открыл его цветовое многообразие – огромное количество оттенков белого и особенно цветного кебрачо (кебрачо Колорадо): нежно-розовый, желтый, красный, зеленый, черно-коричневый. (К сожалению, после реставрации скульптур, произведенной после смерти автора, цвета изменились: почти все скульптуры стали одинаково темно-коричневыми). Этот материал с трудом поддается обработке стамесками, и мастер приспособил для своей работы мощную бормашину. Корреспондент «Deutsche La Plata Zeitung» писал: «Эрьзя показывает нам, как он работает. Вначале топором, долотом или молотком он удаляет, не меняя естественной формы дерева, все ненужное, затем с помощью сверла, которое приводится в движение мотором (как бормашина в кабинете зубного врача), превращает едва намеченные бороздки и рубцы в характерные черты лица, затем он механически или вручную напильником обрабатывает выпуклые части лица. Наконец, куском стекла он натирает дерево до блеска» [563] .