Чтение онлайн

— Абигель, наверное, редкое имя.

— Мою бабушку звали Оттшминальда. Сокращение от героя-полярника Отто Шмидта на льдине.

Пили кофе, а Степан наблюдал за девушкой. Абигель двигалась своеобразно. Однажды смотрел по телевизору, как космонавт на «Буране» манипулировал штангой. Чтобы ею с величайшей осторожностью извлечь из чрева корабля дорогущий спутник, нужно было увеличить момент перемены движения. Поэтому рукоятка управления находилась в емкости с глицерином, и космонавт охотно показывал, как ему непросто двигать рукой в перчатке. Абигель тоже не делала резких движений, будто двигалась в глицерине.

Позвонили в дверь.

— Целую ручки, Аби, — услышалось из прихожей. — Леонардо да Андреевич уже здесь?

— Сели в лодку и айда по реке туда-сюда, — крикнул через плечо Степан. — Лузя, давай хоть кофейку дёрнем, — добурчал в чашку, скрючившись. — А то бежишь, понимаешь, хвост в мыле, в ушах сера, в глазах гной, в пупике отложения с гальку, на пятке мозоль, зубы сломаешь.

Когда тащили, неподъемную по первому ощущению, сумку, Лузин спертым от напряжения голосом пояснил, что они этой прелестью смогут определить конкретное место линзы свертывания.

— То-то смотрю, тебя пучит от счастья, содружничек.

— Ты сам сегодня злей лютика. А я тебе скажу, как Аристотель: Не спи, не спи, художник, счастье на стороне того, кто всем доволен.

— Я с вами точно не сплю уже вторую неделю, так, что шуба заворачивается.

Наверх рано. Поэтому, когда явился профессор, каждый занялся своим делом. Лузин засунул нос в прибор, профессор коротко отдыхал, жевал бутерброд, Степан же, подключив трансформатор, выкинул кабель на балкон и посмотрел с надеждой на небо. Опять неприятно душно парило. Над Серебряной рощей собралась которая за день тучка, но на этот раз не расконденсировалась, а, наоборот, крепла с определённым намерением побузить. Степан одобрил и вернулся в мастерскую. Туча громыхнула. Похоже, небожители затеяли перекатывать пустые железные бочки. Дыр-дыр-дыр, грум-бум-бум!

— Ивар поведал, как объяснял тебе мироустройство. Ты понял, как всё слюбилось? — полюбопытствовал профессор.

— Обьяснял… Слепил из пластилина кривондюлешный шар и говорит, что живет в нем вся вселенная, а вещь обыкновенная. Сотрём-ка пыль с извилин.

Профессору интересно, что гуманитарий по этому поводу думает?

— Я думаю, что терпентиновое масло не пропускает электрический ток, а вот пробки вы мне точно пережжёте. После ваших экспериментов щиток до утра остыть не может, хоть носки суши.

— Кто экономит на спичках? — вставился Лузин.

— Вы знаете, Сергей Наркисович, как учёный-золочёный задуривал? Втемяшивал про границы некоректные, про сосиски, время… А я как подумаю, сколько мне жить и сколько потом в гробу лежать… — боднул головой в сторону Лузина. — Не спи, говорит, художник, а то замёрзнешь. Исключительно замечательно, говорит, вокруг. Такое же, как северное сияние, только черное. Ходи, говорит, с вытянутой шеей, чувак.

Ученые затеяли ключевой эксперимент. Ассистент сосредоточен, не больно разговорчив. Профессора же, наоборот, понесло на разговор. Он болтал, пошучивал, прыскал своим шуткам. Степана тоже захватил рабочий ритм. По приказаниям переносил, включал, выключал, выполнял примитивную физическую работу. Вспомоществовал.

— Мухи и варенье, Стёпа, сделаны из одного материала. Просто сырьё по-разному использовано. Муха села на варенье, вот и всё стихотворенье, ха-ха.

Профессор параллельным порядком, размысливал что-то затейливое. Оттого прыгал с темы на тему и снова возвращался на круги своя после инородных включений.

— Что такое звезды до рождения гелиоцентризма? Это же была совершенно умонепостижимая сущность! Что там блэстит в ночи? Роса сверкает на Олимпе? Спина у Зэвса вспотела после трудов праведных? «Звезды возникают из раскаленных туч, угасают каждый день и ночью снова оживают горящими угольками», — покидал ладонью туда-сюда. — Из топора суп варили. Малэдцы!

— Ксенофан из Колофона, — прозвучал Лузин.

— Верно! — обрадовался профессор. — Правда, не знал, про Колофон. «Солнце размерами превосходит Пелопоннес.» А здесь спэкулятивные сравнения. Ошибка онтологическая.

«Сколько раз тебе, дуре, говорил, я не онанист, а онтологист» — подумал Степан.

— Значит, вселенная — шампунь и кондиционер в одном флаконе?

— Проще простого неспециалисту объяснить. Изменение порции заряда всегда выражается, заметь, не дробным числом, а целым. Для современной физики это такая же странность, как звезды для Платона. Тут, батенька, красота командует. В разрыве-то и находится другая половина мира. Состояние прозрачности, вообще, определяется как одно из наиболее впечатляющих соединений противоположностей, вспомнить алмаз. Вещество существует, но как бы и не существует. Вэрно?

— Да, такая аналогия выбора вектора понятия относительно доступного осмысления антитетической неоднозначности конфликтующих тезисов находится в банке из под какао с наклейкой, Пирамидон,

— А-ха-ха-ха! Цицахэли! Маладэ-эц!

Степан спустился в мастерскую, сварил кофе и, с туркой, бутербродами, вернулся на Бородинское поле науки. Никто не побеждает, никто не прогибается. Профессор даже не заметил отсутствие Степана, продолжал тем же порядком:

— Неограниченная природность вакуума — это и Дао, и океан Фалеса, и Айперон, и первосущество Пуруша, из тела которого боги сотворили мир. Как бы ни называлось, — основа одна. Спицы соединяются в ступице, но употребление колеса зависит от пустоты между спицами. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Вот почему полезность зависит от пустоты. Мы идем за ней след в след, но не видим спины, укрытой плащом. Посему надо приблизиться к этой спине и задрать плащ на голову. Что под ним? Голый зад или батистовые панталончики? Морщинистая спина или гибкое тэло амазонки? О! А откуда кофе?

«Какое-то подлое нечто мозг мой терзает вечно. Спина, Сергей Наркисович, единственная часть тела, не подверженная морщинам до глубокой старости. Не то что наши печёные лбы.» И предложил потравить байки, пока Лузин задирал плащи с юбками. Профессор сразу плюхнулся на стул напротив художника. Наври, дорогой. Искусство смягчает сердца.

Степан на секунду задумался, а потом рассказал такую историю.

Кирпичный завод находился сразу за кладбищем, и никто из рабочих и ИТР после работы не собирался делать лишний крюк, а шли в город кратчайшей дорогой через кладбище. Ночная смена равным образом. Уставшему человеку выбирать не приходилось. Много, конечно, про это было страшилок. Рассказывали об исчезновении городских бичей, о просьбах шепотом из могил, о прозрачных упокойниках, гуляющих в лунном свете, так далее. И вот однажды один рабочий (рожа честная, глаза обесцвеченные) после смены, раздавив «блондинку», двинулся было в сторону дома.

— Как-как? — переспросил профессор. — Какую блондинку?

— Бутылку водки, — перевел Лузин. — Это вам не Ксенофан из Колофона.

Степан продолжил.

Мужик некоторое время двигался по кладбищу, пока не свалился в могильную яму, вырытую днем как раз на повороте у тропинки. Попытался выбраться, не смог, умаялся и, отключившись, проспал некоторое время.

У профессора щёки загодя поползли к глазам. Степан, довольный, оглянулся на ассистента. Тот тоже оттопырил ухо.

Мужика разбудила женщина. Она не заметила могилы и свалилась туда же. Самая неудачная минута в её жизни. А пьянь проснулся от толчка. Подземный житель понял, что рядом женщина и полез обниматься, приговаривая в тональности несмазанного колеса: «А вот и моя любовь пришла! Долго я тебя ждал!». Впечатлительная женщина, бог знает что подумав, скончалась от страха. Ближе к утру по этой же дорожке возвращался с завода вахтер, человек, страдающий всеми болезнями понемногу за неимением одной очевидной. И не менее впечатлительный, чем несчастная женщина. Алконавт убедившись, что ему не выбраться, ждал случая. Когда наверху послышались приближающиеся шаги, заорал не своим голосом: «Помоги!!!». Легко представить себе — гробовая тишина, звёзды ещё с кулак, тополя чёрными силуэтами вдоль тропинки пошаливают, такое место и вопль произвели должный эффект. Вахтер будто в стекло ударился, схватился за сердце и кувыркнулся в могилу. Так мнительность двоих и несчастная звезда третьего сотворили новую легенду о кладбище. Конец истории, не хеппи энд какой-нибудь заморский, наш родной советский: два трупа в обнимочку и мужичок, предлагающий народу, сначала бросить ему вниз бутылку пива на опохмелку, а потом вытаскивать.

— У Степашки рубашка, у рубашки кармашки, — хмыкнул Лузин.

Художник же не стал доказывать, что история на самом деле произошла в Красноярске, когда он отрабатывал на кирпичном заводе практику.

Через час, когда Степан окончательно упыхался вспомоществовать, Лузин вдруг вспомнил ёб…понского городового. Да, местонахождение феномена обнаружили, но также обнаружилось, что добраться до него феноменально трудно. Находилось это нечто на верхнем луче звезды. Добраться, конечно, можно, если всё ж ретиво возжелать. В шаре, держащем пшеничными пучками звезду, есть дверь для альпинистов, контролирующих состояние шпиля. Но простите, на кой это нужно без спецподготовки? В том числе, Степану непонятно, на кой это нужно и со спецподготовкой?