Чтение онлайн

— А что я? — сжав кулаки до твердости лесного ореха, сблажил художник. — Я как все. День пропал не зря. Еле-еле Елизар едет-едет на базар. Но с базара, но с базара не догонишь Елизара. А нитку выкидываем, к свиньям собачьим!

В Воробьевском лесу враз заорали первые утренние птицы.

И пьяные звезды на небе не могли проморгаться.

— Не играйтесь сосудом египетским! Покакуньки в нём, простите уж.

На подоконнике — пивные бутылки, употреблённые за день, прошедший с момента, когда профессор бодро вскричал: «Драпайте!». Уговаривал себя: «Не так всё плохо. Копеляна обкатают и выпустят. Подумаешь, дела: задумался в отхожем месте, да вышел через шесть часов поиграть на компьютере в «Тетрис». Рассеянный же с улицы Басеянной. До Лузина не доберутся. Происки органов отобьем: морду тяпкой, техничкам работам. Но на душе всё равно гнусно. Саданул пивка.

— Прогрызла как-то ночью мышь дыру в корзине и тут же угодила в пасть змее, которая лежала там, кольцом свернувшись, голодная и без надежды на жизнь, — пустую бутылку к подружкам, выдрал из картонки новую. — Наевшись, ожила змея и выползла на волю через дыру, проделанную мышью. Видите?! — с бутылкой обращаясь к бордельно пошумливающему внизу городу. — Судьба сама хлопочет, о том, чтоб нас сломить или возвысить. Водки!

Сбегал в мастерскую, нашёл бутылку, выключил раздражающий свет, снова на балкон. Выпив водки, окончательно утвердился в понимании того, что его терзало. Сколько усилий, азарта, а дело-то просрали. Степан считал, что он написал за свою жизнь три шедевра. И ясно представлял себе, что то, за что ломались учёные, верно, было таким же шедевром, пусть в заумной для него сфере. Жалко интеллектуальный продукт.

Что-то у водки сегодня КПД низкое. Принёс столовую ложку, свечу, спички. Следующий экзерсис. Зажег фитиль, накапал на перила парафиновую слезу, поставил в неё пяткой свечку. Наливал в ложку водку, подогревал до кипения и, обжигаясь, выпивал раз за разом.

Во, совсем другая шибанутость, Коофицент Пьянящего Действия, повысился. Встав в стойку, сделал по Москве мощный удар. Столица ответила милицейским воем у смотровой площадки.

— Не нравится, гоа? Не будем мы играть в дэми-жё. На тебе! Цукими — любование луной. Тебе тоже на! — луне по скуле, где итак вылезли обширные синяки. — Юкими — любование снегом. Уссусь, но не покорюсь!

Кажется, отпускало. Чего хотел — того добился. Настроение вроде ничего: розово-прыщавое.

— Люблю я вас, мегаломаны, идеалисты армянские, хи-хи-хи. Инженю!

Влепив прощальную оплеуху, замер, глаза навыкате, хоть иголкой прокалывай.

— Ослоумие! Бедная мать, обосранные дети. Мизерабель!

Вспомнился ему неожиданно суд над гусем. Лес, студенты, адвокат, общественный обвинитель, окосевшие присяжные, вердикт: Виновен! Приговорить к отсечению головы с последующим увариванием. Девушки, погуляйте пока. Палачу стакан водки. Извиняй, гусик. Се ля ви. Какие мы жестокие, русские! Наливай. Закусывай.

Куда себя приделать — непонятно. Пьяно, веселовато, уныло и устал. Винегрет. Затанцевал, виляя попкой.

В окне мастерской — первый зритель.

— Уронил лицо — подними.

Пока танцор коченел в ступоре, зритель перешагнул через бутылки и спрыгнул на балкон.

— Аби…гель?! — прозаикался. — Корабли лавировали, да не выла-ли-лавирова-лили…

— Я пришла смотреть картины. Ты ведь приглашал.

— Натюрлих же… двести тонн! Ой мама, отсохни рукав! Оп-пэрэсэтэ-э…

Дерганул из картонки бутылку, высосал жадно, скашивая глаза на девушку. Восторг полный, как его подловили! Качнулся в сторону, качнулся в противоположную, стабилизировался. Кипяченая водка действует подобно шампанскому или глинтвейну: пять минут свинья свиньей, потом снова джентльмен.

— Как я обожаю эти осложнения!

На что получил:

— Какой ты однако эротичный. Танец живота в фонтане. Вибрируешь, пьешь? Смотреть противно!

Как достойно ответить? Степан ответил соответственно:

— Коньяк — напиток героев. Пиво — напиток рабов. Кефир — напиток богов. У вас кефирчика, случаем, не…

И получил ладошкой по щеке. Несильно, но обидно.

— Ничего себе! — погладил щеку. — Сразу видно у кого здесь лицо сделано для пощечин. Хорошо хоть в волейбол не играешь. У тех цыпок от постоянного хлопанья по мячу удар мощнее и правая ладошка больше лопаты для снега нашего дворника Птолемея Лесандровича, — на всякий случай отступая на шаг, мало-ли, вдруг ещё захочется шлёпнуть волейболистке, только уже по чемпионски, подачи не взять. — Носят её на отвес, как хозяйственную сум…

— Ещё получишь, воркоплёт! Ты знаешь, что к нам с обыском приходили?

— У-у-у, — скорбно. — Шанцы-манцы-обжиманцы-колошманцы. Что же ты хотела, сластёночка? Сама видишь, что получилось. Карамболь с папенькой… Послушай сюда, девушка. Наш дворник Лесандр Геростратович говорит: «Пусть сердце мое будет старым деревом, которому не грозит, что его будут резать ножом и покрывать лаком».

— Надоел ты мне, алкоголик!

Он алкоголик?! Да, он выпил. Но выпил не от хорошего настроения. Ему его изуродовали. И именно тогда, когда занимался делами, до которых художнику, как слепому до живописи. Бей быка, за то, что не даёт молока.

— Успокойся.

— Успокойся… Да я спокойнее стога сена! Вожусь чёрт знает с чем на общественных началах, и я же еще виноват в том, что застреваю личностью на чёртзнаетсчемности.

Абигель словно отряхнулась от всех этих неприятностей, вздохнула:

— Скучно-то ка-ак.

— Скучно, эхма! Наш дворник грит, — помавая шуйцей и десницей над ушами и предусмотрительно не приближаясь ближе вытянутой руки собеседницы. — «Как это скучно сто лет без движенья в воду смотреть на свое отраженье.»

— Пойдем картины смотреть.

— Картины..? А, да! Я ж приглашал надысь. Милости прощу… э… просю милости… ну в смысле — прошу. Ыскусство — высшая форма освоения мира, — врубил в свет. — Моментик, сейчас разверзнем, — пошел дугами, растаскивая из пачек вдоль стен полотна. — Вуаля! — повел рукой вокруг. — Проведем сортоиспытание.

Абигель попросила водки. Степан в некотором роде обрадовался. Раз пьют, так и он оправдывающе — слегка выпивший человек, правивший настроение. Нашел на балконе бутылку, но возвращаться не спешил. Задрав голову к угрожающе наклонившемуся шпилю, требующему, наверное, самого серьезного ремонта, глубоко дышал, прочищая мозги. Прочистив мало-мало, вернулся, подал чашку и с удивлением смотрел, как она по-мужски выпила, не поморщившись.

— Скажешь что-нибудь про картинки?

— Скажу. В них мало секса.

Степан хохотнул. Картин, распушенных из пачек, было много, но Абигель прямо прошла к «Старому старому богу», одному из трех его внутренних шедевров. Небольшая работа, среди других не выделявшаяся ни яркостью, ни техникой, рыло какое-то с языком до ключиц и грустными а ля глазами. Только сам живописец видел в сосуде драгоценную материю, принимающую форму сосуда. Качество для себя. Не для вечно случайных советских зрителей же.

— Ты умный человек. Но хитрей я не встречала.

Хитро-умный художник поддомкратил бровями, выражая тектоническими складками лба свое удивление.

Помилосердствуйте. Не хитрый, но брезгливый. Когда столько времени трачено, чтобы фортифицировать себя элементами просеянного сущего, глупо открывать врата кому ни попадя. У него в пустоте, в надёжном закоулке отлёживательная фортификация заныкана безпрописочная. Нужно дистанцировать праздношатающуюся публику. Особенно если это народ советский. Куда народ советский вмешивается, оттуда лично Бумажный автоматически вымешивается. Не так сё называется. Не хитрый. Всего лишь обороняющийся солдатик за родными стенами.