Чтение онлайн

Как-то его доедают. Он такой бело-пушисто-безотказный. Наверх, вниз — пожалуйста. Куда еще — вбок? Очень удобный мальчик, а с него стружку снимают. Только с какой стати?

— Ты вроде чем-то недоволен? Обиделся?

Следовало бы обидеться, да не в его это характере. Себе дороже. Душевный дискомфорт только опостылел. Зато опьянение исчезает, что называется, стриженая девка косы не заплетет. Даже с большей скоростью: лысая девка косы не заплетёт.

— Мне кажется, ты превратно истолковываешь события. Во всём этом лично я — не пришей кобыле хвост.

Объяснять не стал, что ему стоила безопасность их шайки-лейки. Картин теперь не пишет. Не жертвенно разве? Однозначно жертвеннее жертвы панкующей девки пожертвовавшей косу.

— Не оправдывайся.

Да как не обороняться? Все так. И Степан защищался напускной простотой. Многим казалось: открытый душевный парень, коммуникабельный. Неплох приударить за девочками, потрещать крыльями, не затискан трезвостью, жестокой, как парижские полицейские, не прочь элегантно похамить в честной компании, иногда бывал пошловат по спецзаказу. И внешне всё с проскальзыванием, без замучивших пропасть интеллигентов тягомотных комплексов. Плохо? — вались конем. Хорошо? — дайте куснуть.

Надоел художнику дурной разговор. Не разговор — тявканье. Абигели, похоже, тоже. Собрали холсты снова в пачки, после чего попросила рассказать по порядку.

— Намучился я с ними. Лучше грозный царь, чем семибоярщина.

Под семибоярщиной подразумевалась беспечность учёных. Понятно, кто был царь-контролер.

— Когда предложили ломануть лабораторию, я даже не знал, как реагировать. Вход им в антимир подавай. Пофессор даже утверждает, что он с подсветкой, как мой нос, хех! Это дерьмо на шпиле обнаружилось. Их, вообще, как грязи. Просто первую обнаружили. И взбесились. Пушка им резонансная занадобилась… Видишь, чем закончилось? — вздохнул, подумал: «Сам здоровьем скудаться стал. В затылке чешется. От озабоченности по поводу происходящих событий».

Абигель задумалась. Степан же разглядовал лицо девицы. Конечно, анофлексная штучка. Но красивая какой-то негражданской красотой. Волосы такими не бывают. Нежный болезненный овал. Греческий нос. Классическому художнику нос особливо ласкает глаз. Глаза сощуренно-невозможные. Капризный рот. Приоткроет губы — сейчас скажет, и снова закроет — обойдетесь, обманула. Да глицериновые движения, будто живет на Юпитере с многократной тяжестью.

— Аби, ты откуда?

Реакция у девицы тоже аномальная. Взлетела над ним.

— Не занимайся психоложеством! Пошли в жопу, если не понимаете, что таких людей трогать нельзя!

— Но отец сам же…

— Какой у приемной дочери отец?! Я — а ля Копелянка, чёрт бы вас побрал, дурундаев!

Несправедливо. Ушел на балкон, пробормотав:

— Что за Завал Петрович?

«Дурундая нашла. Дурак проспится, печенюшечку покушает. Дураки в цирке неплохо зарабатывают. Ты слазай в секретные упокои, узнаешь тогда, почем фунт стерлингов! Когда дурак умен? Когда молчит. А я ваще не вякаю. Резонансные пушки только ворую, делать мне больше нечего!»

Москва сдурела в последнюю пятиминутку перед ночным обмороком. Город наполнился конвульсией. По хребту метромоста с воем и проблесковыми маячками скатывалась спецколонна. На смотровой площадке бешено фотографировались. С автоматной скоростью мелькали вспышки. Под ним, на лестнице главного входа, играла молодежь, выкрикивая азартные лозунги. Даже не азартно, а почти истерично, даром что молодежь. Над ним шаркнул по небу патрульный вертолет. Взревев на развороте раскаленным мотором, упал куда-то за реку.

Сердце остановилось. Девушка в этой мороке незаметно подошла сзади, прижалась щекой к его плечу.

— Извини. Нервы это.

Красивым девушкам не надо извиняться. Её пальцы скользнули к левой стороне груди, раздвинули рубашку, кожу около соска, и трогали сердце художника, переставшего караулить свои границы.

Степан медленно повернулся, они оказались лицом к лицу. Настолько рядом во внезапно наступившей тишине, сменившей, провалившиеся под землю, урчанье и грохот города, настолько близко, что уже ничего не оставалось делать, как поцеловать юпитерианские губы. Глаза ещё её — океан без дна. Броситься в него и тонуть, тонуть…

Потянула в мастерскую. Художник понял, они уходят в город, валяющийся внизу в обмороке.

— Для нижней деки Страдивари использовал весла затонувших галер.

У ассистента взгляд мечтательно-рентгеновский. Похоже, додумался до чего-то интеллектуал. Лузин продолжил с невозмутимостью пражских гвардейцев, охраняющих свои Градчаны:

— В нижней деке живет душа смычковых инструментов. Не в струнах из воловьих жил. Всему своё место и время.

Они сошли на конечной остановке автобуса в Немчиново, прошли по Сетуни и устроились на берегу среди бесстыжих в своей наготе берез. Переносить напластовавшуюся тягомотину в городе стало просто тошно, затем необходимо пообедать, наконец, не зря его альбинос ангажировал. Ну да пусть созревает. Посмотрел на небо, прошептал:

— Птицы кружатся в пустоте небес. Благодаря пустоте превращенья совершаются без конца.

Протянул с костерка Лузину веточку с поспевшими, в золотых каплях жира, колбасками.

— Съешь с удовольствием, сёгун. К чему мешки крови? Потом объяснимся.

Ученый очнулся, засмеялся.

— Почувствовал, сейсмограф?

— Что тут чувствовать? В воздухе пахнет крысой. Еш калорозо.

Римляне тоже сначала предпочитали трапезничать калорозо, дословно — одушевленно, с огоньком. Потом — в сенат, Цезарей резать.

Мясо таяло во рту. Поджаренные шкурки вафельно похрустывали при укусе. Хлеб ломали руками и запивали томатным соком.

— Вкуснятина!

— А то! Я бы даже развил тему. Можно в излишества пасть многозубую впасть, — поволозил ладонью по траве. — А можно травой жить, цветочками: рассвет — зацвёл, закат — заснул. Не метаться, озабоченным до невозможности, как бы окружающим радость причинить, — цыкая зубами. Зубы хоть стоят плечом к плечу, как коммунисты, но между ними волокна опортунизма всяко разно пролезут. — Ладно, какая будет интродукция?

— Ждешь неприятностей?

— Не в этом дело. Голодные льнут друг к другу, сытые разбредаются.

— Мы-то пообедали. Разбредаться будем?

— Не окучивай. Не разбредёмся, а сольёмся в брежнево-хонеккеровском поцелуе до синяков.

Лузин оглядел товарища приязненно. Когда нельзя было положиться на сибиряков? И начал помалу. Кандидата уже трясут капитально. Как давно ассистирует Копеляну, точки пересечения профессиональных интересов, проявление неконфиденциальной информации, прочее. По вопросам о физической форме шефа ясно — они добрались до их пролаза. И сильно сомневаются, что профессор был способен так солировать. Они ищут помощников. Понятно, кто на почетное место первым корячится.