Чтение онлайн

Степан же соответственно подумал: «Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган».

— А что он на такую тему снимает, необычную?

— Ай! — взнервничал Пармен. — Он же у нас верующий. Мечтает нашего брата атеиста запугать. Не там ищем. Дьяволу самое место спрятаться в церкви.

Продвигались некоторое время дальше, пока совсем не стемнело. Только периодически стены огромного туннеля озарялись кровавыми сполохами.

— Крысы, — приказал режиссер и навстречу идущим бросились сотни комков, только писк-визг стоял.

— Они же не настоящие? — спросил Головатый. Хоть он и чёрт-мухопожиратель, а крыс, как видно, не любил. Мухи другое дело — деликатес.

— Самые настоящие, — пояснил Пармен, но успокоил. — Не обращайте внимания, они дрессированные. То есть жутко голодные и чешут со всех ног к еде. Им не до нас.

— Мы тоже еда, — не согласился Головатый.

Снова посветлело, туннель раскрылся воронкой и вдруг грохнуло. Степан вздрогнув, задрал голову. Над головами парил орфеон в сотню грешников и пел, конечно не пьячэволе{piacevole (ит.) — приятно.}, какое к чёрту пьячэволе в аду? а дружно гавкал похожее на германские марши времен Второй мировой. Неожиданно — обрыв, они остановились, свет в глаза и дух захватило от панорамы, открывшейся внизу.

— Однако помещеньица у них! — восхитился Головатый.

— В натуре! — Бадьян горд за свою работу.

— Молодцы! — одобрил глас режиссера с небес. — Свита Белой феи, больше жестикулируйте. Живей, ребята, суетливей! Вы же бесы, луканьки, отяпы и враг кромешный.

Утешает только то, что в Нигерии даже ангелы нигеры.

Перед ними мост из раскаленного чугуна (апельсиновый свет от подсвечивающих замаскированных прожекторов). Мост утыкан острейшими шипами. Конец его упирается в равнину. Горизонт запирается горой невиданной громадности, наводящей ужас своим пустынным величием. Пустынным в сравнении, потому, что вся равнина в движении, отсюда трудно разглядеть в деталях, но везде массы чертей и грешников, везде что-то происходит, вверх из адских отдушин поднимается серный пар, вспыхивает лава в разломах, гул, уколы криков и один непрекращающийся стон. Ужас!

Утешает только Нигерия.

— Ассистенты! — кричит Гжимултовский в микрофон. — Мы дальше на полста метров, а если вы через пятнадцать секунд не успеете, я вас в геенну огненную брошу!

Из потайных дверей повыскакивали молодые парни в комбинезонах, проворно одели на Абигель и Пармена пояса белые, на них, мухопожирателей, соответственно, черные. На поясе за спиной кольцо, от кольца еле заметная глазу нить, уходящая в искусственные небеса. Там же к небесам, чудесным образом, привинчены рельсы, по которым носится телега с пастырем, возжелавшей киногрёз, паствы.

— Неужели придется на желатиновой соплючке лететь? Мне сё не улыбается! — заволновался Головатый.

Бадьян пристыдил товарища:

— Тереха, чё задрейфил? Ты ж в цирковом учился. Не боись, нитка мавзолей Ленина выдержит вместе с мощами.

— Но-но! Ты чего поганишь святыни?! — разгневался белый ангел, покраснел незагримированными ушами и выдал по первое число бестолковым чертям, не понимающим значения коммунистической идеи Маркса-Ленина-Сталина и К?.

Даже когда они отважно неслись на нитках по мосту, на самом деле в нескольких сантиметрах над шипами, Пармен всё не мог успокоиться и вещал о вождях, один из которых — гениальный теоретик марксизма, движения, названного его же именем.

«Вождю с фамилией повезло, — думал Степан, придерживая полощущийся хвост. — Можно серьезно относиться, например, к бумажнизму? Или к головатизму? Или к лабунькизму? То-то! К марксизму — можно, а за бумажнизно-головатизно-лабунькизмом пролетариат явно не пойдет.»

Другой великоразумный вождь — развил теорию в новых исторических условиях. Третий вождь хоть как теоретик был сапожник (сын ведь кустаря-сапожника), зато практик был исключительный. Настрелялся всласть в собственный народ словно в тире, двояковыпукловогнутая, на уровне живота и лба, грузино-обрусевшая сволочь. Давно очевидно: если для тебя существует какой-нибудь вождь, как истина в последней инстанции, значить ты — дурак советский, не способный использовать мозги по прямому назначению и предпочитающий, чтобы за тебя соображал другой молодец на леденцовой палочке.

Задетый за живое Пармен, говорил о партии — вдохновителе революционной энергии и творчества масс. И если господин Лабунько ещё упомянёт всуе святыни, честное слово, первый зам Белой феи, дочери Розы, сильно похлопочет, чтобы господину Лабунько вход на киностудию был заказан, и главрежа он знает, знает слабые пружины дяди-достань-воробушка и воспользуется ими. Коммунизм, само собой, не за горами!

— Я чё ли первый плевал в калошу? — забухтел Бадьян в свое оправдание и пожаловался Степану, когда Пармен ушел к чану с кипящей смолой. — Достал, идейный! Пытается на киностудии сколотить первичную ячейку.

— Ну? Сколотил?

— Безнадега. Анархисты есь, онанисты еся, а у него дырка от бублика и сбоку бантик.

— Абигель, голубушка, не могли бы вы поднять руки вверх, призывая ведомство ослабить мучения грешников?

В чане с кипящей смолой — парочка: гомосексуалист принуждает поцеловать лезбиянку сушеный член, а та пихает ему в губы куклу Барби.

— Не понимаю… — разводит руки Степан. — Как это делается?

— Экран. Не видишь разве смазанный край? — показывает Пармен, — Компьютерная доварка, монтаж и проекция на сетку снизу. С расстояния кинокамеры такие подделки уже не видны. Точно так же из всех грешников на равнине только мы. Равнина — тоже иллюзия.

Понятно. Да здравствует наука, да здравствует прогресс, и мудрая политика ЦК КПСС.

За чаном со смолой — кубик с кострищем из знамён, в центре — трибуна, на ней теоретики и практики «измов» вещают. Выйдет очередной вождь, откроет хайло, язык от жара надавит на желтые зубы, те ломаются и стреляют с кукурузным треском. В зале слабаки (сильный и умный — всегда одиночка, слабые укрепляются, обьединяясь в партийную стаю) жрут попкорн с пола ртом, потому что обе руки вывернуты наверх, проголосовали единогласно.

Гипперсексуальные подростки с максимальным воображением онанистов сидят в лужах слюней, прилипли глазами к стеклянному квадрату в адовой крыше, крыша снизу крыша, а сверху прозрачный пол, по которому гуляют блондинки в юбках, но без трусиков. Наказание в том, что у юнцов между ногами обсолютно ничего, шаром покати.

За горой, наводящей ужас своим пустынным величием, раздался грохот. Степан подумал, что так надо, что-нибудь похожее на вулканическое извержение, но сверху раздался яростный бас. Главный режиссер кричал в радиотелефон:

— Фундусная конструкция? Да что за вредительство?! Убью себя об стенку! Так, гвоздики закрученные отвёрткой, если не восстановите фундусы максимум через полчаса, вы уволены! Молчать, в бобах рождённые! Мне плевать, что расчалки не выдержали! Никто хоть не пострадал? Пока снимаю второй круг ада, соизвольте… — и так далее.

— В прошлый заезд завалились декорации тьмы египетской, — проговорил Пармен. — И провалился пол под наковальней, где бесы куют раскаленные души.

Верно, и тьма из досок, и мозги тех же тиранов, если их рассечь в срединной части, поперёк, как отпечаток чёртового копыта, один в один.