Чтение онлайн

Встреча была не из тех, что радуют. Не так должно начинаться погожее воскресное утро. Определенно не так! Эта мысль промелькнула в голове, заставив в мгновении ока прокрутить несколько вариантов развития событий. Впрочем, ни один из них не был особенно оптимистичным. Я еще мало кого здесь знал, но с этой парочкой уже успел несколько раз столкнуться. Причем, буквально столкнуться. Когда Тедди, проходя мимо, первый раз задел меня плечом, едва не сбив с ног, я подумал, случайность: в очках человек — плохо видит, в пространстве не ориентируется. Еще помню, посочувствовал бедняге. Впрочем, сочувствие мое длилось недолго, всего несколько секунд, которые понадобились Тедди, чтобы набрать в легкие воздух и завопить: «Куда прешь, дебил ненормальный!» Я так опешил, что машинально пробормотал: «Ну извини». А он принялся причитать, удаляясь: «Понаберут уродов всяких, пройти спокойно нельзя». То, что это столкновение было намеренным, я понял уже на следующий день, когда в столовой Тедди, как бы невзначай, снова пихнул меня под руку, так что компот из стакана, который я в этот момент держал, выплеснулся на рубашку, расплывшись грязным влажным пятном. Киплинг при этом заржал и, ткнув мне в спину своим острым локтем, прогнусавил: «Что встал, кретин! Давай отползай!»

Не знаю, почему я им сразу не ответил. Не хотел публичного скандала, излишнего к себе внимания, надеялся, что сами угомонятся? Но ведь знал, раз прицепились, не отстанут. Это мы уже проходили.

— Слышь ты, толстый, — первым выступил Киплинг, — похудеть не хочешь? Можем помочь.

— Обойдусь, — сказал я повернувшись. — О себе позаботься…

Закончить я не успел. Киплинг сделал выпад и мир взорвался болью. Удар пришелся в лицо. И хотя я этого ждал, все равно оказался не готов. Я ждал, что он ударит справа. Но этот говнюк оказался еще и левшой. Из заполыхавшего огнем носа потекла горячая, соленая жижа, глаза мгновенно наполнились слезами. Я прижал к лицу полотенце, которое все еще держал в руке, и вцепился другой рукой в край раковины.

— Давай, Кип, добавь еще! — подначил дружка Тедди.

И он бы добавил. С удовольствием бы добавил. Только на этот раз я оказался быстрее. И когда он снова замахнулся, сильно пнул его ногой, упершись в край, опасно затрещавшей при этом раковины. Он отлетел и рухнул на пол, скорчился там, прижав к животу свои длинные руки, и прохрипел, что-то до крайности неприличное в мой адрес.

— Есть еще вопросы? — мой голос из-под полотенца звучал гнусаво и невнятно, но Киплинг понял.

— Будут, не переживай, гаденыш! — прокаркал он, быстро приходя в себя.

— Обращайтесь, — я не стал ждать, пока он там совсем очухается, собрал свои вещи и двинулся к выходу. Обошел, стоявшего на пути, Тедди. Он только окулярами сверкнул в мою сторону, но задерживать не стал. Да я и не ждал от него такой прыти. Тедди явно был не из бойцов. Хотя он и языком, когда разойдется, мог кого хочешь ушатать. Я даже думал иногда, что проще выдержать пару честных ударов, чем его унылое, ядовитое бормотание, кислотой проедающее тебе мозг.

Йойо окинул взглядом мою забрызганную кровью майку, насквозь промокшее полотенце и сочувственно присвистнул. Я плюхнулся на кровать и, запрокинув голову, закрыл глаза, чтобы перетерпеть боль и собраться с мыслями.

— Проблемы? Помощь нужна? — голос Йойо звучал издалека, из прекрасного, в голубом тумане далека, был очень спокойным и деловым, как будто он интересовался, не помочь ли мне с домашним заданием.

— Не надо, — сказал я, отнимая от лица полотенце, чтобы проверить, иссяк поток, дезертировавшей из организма крови, или нет. Нос был моим слабым местом, и легко начинал фонтанировать при каждом подобном случае, неохотно прекращая транжирить ценный жизненный ресурс. Когда это случилось впервые, когда я первый раз получил по носу от одного авторитетного товарища в приюте, в своем самом первом казенном доме, и меня ослепила вспышка жгучей боли, я расплакался и долго не мог остановиться. Ревел, мешая кровь, слезы, сопли, и размазывая все по лицу. Не помню, чтобы это помогло, стало только хуже. Потом я понял, дошел опытным путем, если хочешь, чтобы от тебя отстали, забудь про слезы.

— Спасибо, сам разберусь.

— Разумно! — одобрил Йойо. — Слова не мальчика, но мужа! Хотя, если будут сильно доставать, можешь сказать мне.

— И что ты сделаешь? — я невольно бросил взгляд на его субтильную фигуру и худые, без намека на бицепсы, руки.

Йойо отреагировал радостным смехом. Закудахтал, как довольная наседка, как будто мой вопрос ему очень понравился. Он немного поддался вперед и, уперев в колени локти, произнес значительно, подвигав бровями:

— Я им приснюсь, Бемби!

— Очень страшно! Они просто в штаны наложат!

Я не хотел его обидеть, но не мог удержаться от смеха. Впрочем, Йойо не обиделся, а захохотал вслед за мной. Отсмеявшись, я спросил, все же ситуация была не из приятных:

— И что, теперь так постоянно будет?

— Это вряд ли, — сказал он. И, как ни странно, оказался прав. Прямые стычки после этого прекратились, хотя издевки за спиной и в лицо продолжались еще долго.

Ну а в свободное от налаживания добрососедских отношений время я знакомился с местностью, занимался в студии, торчал в парке, рисовал и пропитывался фантастической музыкальной аурой своего соседа.

В тот день Йойо был от чего-то не в духе, и свое настроение транслировал в окружающее пространство посредством весьма неблагозвучного музицирования. Когда от депрессии меня стало отделять критически малое расстояние, я поспешил из комнаты, пока еще мог отличить дверь от окна. Идти особо было некуда, и бесцельное шатание по коридору, в конце концов, прибило меня к берегу, так называемой рекреации или большой, наподобие холла комнаты, разделявшей наш этаж на два крыла, в одном из которых вели свою таинственную жизнь девчонки, в другом обитали мы, ребята. Здесь стоял старый телевизор, который никто никогда не смотрел. Хотя он постоянно был включен и непрерывно бормотал что-то, создавая некий фон.

Из всех благ современной цивилизации это достижение человеческого гения вызывает у меня наибольшее раздражение. Мне кажется из средства информирования он незаметно мутировал в тайное орудие неведомых, но, несомненно, враждебных разумному человечеству сил. Возможно даже инопланетных, наделивших его мощным парализующим действием. Стоит простодушному землянину немного зазеваться, бросив мимолетный взгляд на мельтешащие на экране этой адской штуки картинки, как несчастный влипает в него, как муха в мед, тщетно пытаясь в редкие моменты просветления скинуть его сладкие, вязкие путы. Но в данном случае, как формальный повод торчать здесь, он вполне годился.

Между тем, все сидячие места, большой диван и пара кресел перед ящиком грез были уже заняты компанией, а лучше сказать свитой, несомненно, самого популярного члена нашего интернатского сообщества — Синклера. Впрочем, он нигде не остался бы незамеченным. Син был красив. По-настоящему красив. И на самом деле очень похож на этого актера, Рори Синклера, звезду сериалов для тинейджеров. Никогда до этого не видел я вживую таких откровенно и даже вызывающе красивых представителей одного со мной пола. Длинная челка цвета бледного золота, с благородным пепельным отливом, хищный взгляд серых, как звездная пыль, глаз из-под темных ресниц, такие же темные вразлет брови оказывали на девчонок просто гипнотическое действие. У него была улыбка, или скорее усмешка, человека, в полной мере сознающего свое превосходство над ближними, снисходительная и немного небрежная. Надо отдать ему должное, Син не придавал такого уж особого значения своей исключительной привлекательности, просто пользовался этим, когда ему было нужно. Тогда он становился убийственно обаятельным, так что от него трудно было отвести взгляд, и ты даже не сразу понимал, чего он от тебя хочет. Понятно, что при этом он получал все, что хотел. Синклер был старше меня года на полтора, и выглядел совсем взрослым, хотя учились мы в одной параллели. Первый раз увидев его в столовой, я слегка напрягся, решив, что это он мелькнул тогда в зеркале. Но Син скользнул по мне равнодушным, не замечающим взглядом, отвернулся, и я успокоился, показалось.

Я уже вошел, когда заметил, что, пожалуй, здесь и без меня тесно. Но задний ход давать не стал, так как на мое появление никто не обратил внимания. Шел обычный в таких случаях треп, обсуждали что-то свое. Я устроился на подоконнике и углубился в созерцание. За стеклом неторопливо угасал хмурый осенний день. Деревья в интернатском парке стояли голые, живописно выделяясь обнажившейся графичностью крон на неярком полотне неба. Здесь лучше всего подошла бы акварель, чтобы передать серую размытость облаков, грязно-охристый ковер опавшей листвы, влажный блеск старого щербатого асфальта за кисеей моросящего дождя. Я привычно начал переносить пейзаж из оконной рамы на бумагу. Мысленно, конечно. Мне нравилось рисовать воображаемые картины, подбирать оттенки, представлять в какой технике, лучше передать то или иное настроение. Кое-что я потом действительно воплощал в жизнь, но большая часть этого творчества благополучно растворялась в воздухе и памяти, чтобы дать место новым картинам и впечатлениям. Это был целый мир, в который можно было уйти, завернуться, словно в уютный невидимый кокон, отгородиться им от реальности. Мир, который был моим лучшим другом и личным психотерапевтом. Моим миром, иногда представлявшимся мне более реальным, чем тусклые будни окружающей действительности, в которой мне порой казалось, что я блуждаю по душным каменным джунглям, встречая странных персонажей, стремящихся выпить мою кровь и съесть мою печень, намотать на кулак мои нервы. Лишь беря в руки карандаш или кисть, я испытывал почти физическое облегчение, освобождаясь от чувства сдавивших голову тисков. Подобно волшебной палочке, они исполняли любое мое желание. Если мне хотелось весны, я рисовал весну, погружаясь в ее настроение, и словно наяву начинал ощущать свежий и теплый майский ветер, напоенный ароматом первой, еще клейко липнувшей к пальцам, зелени, ласковое прикосновение солнечных лучей к своему лицу. Если мне было грустно, то на картоне возникали виды моего идеального города, места, где я хотел бы жить и по улочкам которого мысленно путешествовал.