Чтение онлайн

Я усмехнулся, на Йойо невозможно было обидеться или рассердиться. Вся его круглая веснушчатая физиономия, с небольшими и тоже круглыми, как зеленые виноградины, глазами была такой лучезарно жизнерадостной, что могла вселить оптимизм даже в хмурый ноябрьский вечер.

— И что еще с тобой было не так?

— Ничего… Просто боялся машин.

Любую попытку запихнуть или заманить меня в автомобиль я расценивал как покушение на жизнь и защищался всеми доступными способами, то есть руками, ногами, зубами, кусаясь и царапаясь, при этом вопя как резанный. Впрочем, если бы не это, меня бы сочли еще и немым, а так просто ненормальным. Если же кому и удавалось, скрутив, затолкать меня в салон, я начинал биться о двери в отчаянной попытке выбраться, ничего не слыша и не видя, кроме вожделенной свободы за пределами этой консервной банки, которая давила на меня, лишая возможности дышать. Я просто пытался выжить, но это вмиг расхолаживало желающих поделиться с несчастным «сладким олененочком» избытком семейного тепла и домашнего уюта, потому что делиться в этом случае было бы уже нечем.

— А ты, — в свою очередь поинтересовался я, — как здесь оказался?

— Я здесь родился, — скромно сказал Йойо.

— То есть, — оторопел я.

— Да, Бемби, такие вот дела. В один ненастный день конца декабря, сторож этого весьма почтенного заведения, совершая традиционный обход, — начал свою сагу Йойо, — услышал музыку небесных сфер, звучавшую в одной из комнат. Причем заметь, комната оказалась закрытой на ключ, который был давно утерян. Но так как у этого несчастного, впрочем, весьма сердобольного человека не было ни слуха, ни фантазии, он счел, что туда забралась кошка. Вскрыв с помощью нехитрых манипуляций с ломом дверь, он обнаружил за ней чудесного младенца, лежавшего, по недоразумению, в грязных пеленках, который приветствовал его радостной песней. В общем, это и был я.

Уловив на моем лице гримасу недоверия, Йойо добавил с горячностью:

— О происшествии писали в газетах, Хьюстон! Ты хоть понимаешь, что это значит, темная ты лесная зверушка!

— И что это значит? — мне стало весело.

— Факт моего рождения вошел в анналы истории, был зафиксирован в сознании сограждан и еще долго будоражил их нестойкие умы своей уникальностью. Поговаривали даже о скором конце света и повышении тарифов на парикмахерские услуги.

— Черт, Йойо, ты такой… — я хотел сказать враль, но не смог от одолевшего меня приступа смеха.

Я снова увидел Птицу на следующий день в столовой. На завтрак была молочная каша, печаль-печаль. Пришлось ограничиться чаем и хорошим куском хлеба, очень вкусного, с ломкой, хрустящей корочкой. Вся их компания заняла спаренный столик у окна. Она сидела рядом с Сином, и его рука по-хозяйски лежала на спинке ее стула. И хотя он, казалось, не обращал на девушку внимания, что-то шумно и весело, обсуждая с Тедди и Киплингом, последние сомнения отпали. Его донельзя довольный вид говорил сам за себя. Значит, и цветы были не для Розы. Когда, они уходили, Птица, заметив меня, приветливо улыбнулась. От этого мимолетного знака внимания настроение сразу скакнуло вверх. Вернувшись в комнату, я достал альбом и попытался сделать пару набросков. Против ожидания, провозился довольно долго. Выходило похоже, но как-то не так. Вроде и черты точеного ее лица, мной были схвачены верно, но вот чего-то не хватало, чего-то очень важного. Может, виной тому было подвижное, постоянно меняющееся выражение ее лица, по которому словно по поверхности воды скользили тенями от облаков и солнечными бликами, отсветы ее чувств и мыслей.

Я и потом пытался много раз, но так и не смог. Извел не один блокнот, но ничего не добился. Я хотел, чтобы она улыбалась обычной своей улыбкой, от которой в уголках ее прихотливо изогнутых губ появлялись маленькие ямочки, а она выходила грустной и испуганной, как маленький ребенок, заблудившийся в слишком большом для него мире. Было в Птице что-то неуловимое, что я никак не мог понять, что-то спрятанное глубоко-глубоко, на втором дне ее души. Я так и не решился показать ей ни один из этих рисунков.

Надо сказать, Птица довольно скоро вспомнила о своем намерении посмотреть мои работы, не прошло и недели. В один из вечеров, когда я только пришел с занятий, а Йойо как обычно, восседал на кровати, обнявшись с гитарой, и что-то негромко мурлыкал, пощипывая струны, раздался осторожный стук в дверь. Йойо, приподняв голову, вопросительно посмотрел на меня. Я никого не ждал, а его посетители предпочитали двери окно. Он крикнул «Открыто» и в комнату с лучезарной улыбкой вошла Птица. Я приглушенно охнул, обомлев от неожиданности. Сердце ухнуло вниз и затрепыхалось пойманным воробьем где-то в районе желудка. Карандаши посыпались из внезапно ослабевших рук. И, жарко заполыхав, я кинулся судорожно собирать их, даже с некоторым облегчением, почти целиком нырнув под стол.

— Я думал, ты там застрял, — безжалостно сказал Йойо, с невозмутимой усмешкой, наблюдая, как я, собрав, наконец, раскатившихся в разные стороны беглецов, стал неловко выбираться наружу, сильно ударившись при этом головой о край столешницы. Йойо как настоящий товарищ не мог оставить без внимания мою травму, и, картинно закатив глаза, удовлетворенно пощелкал языком.

— Больно? — сочувственно поинтересовалась Птица, не отрывая от меня взгляда своих ярко-синих глаз, в которых явственно поблескивали насмешливые искорки. Она полностью разделяла энтузиазм Йойо, с каким он старался нащупать максимальную степень моей жаропрочности и готовности сгореть на месте от смущения и досады. Я машинально потер макушку, где уже вспухла порядочная шишка.

— Н-н-нет, н-не очень…

Еще и заикаться начал! Да провалиться бы куда-нибудь! Но провалиться было некуда. Крепкий, деревянный пол комнаты надежно удерживал меня на своей крашенной в темно-желтый цвет поверхности, даже не думая разверзаться под ослабевшими ногами. Поэтому я попытался взять себя в руки и перестать бестолково суетиться, запихивая злополучные карандаши обратно в сумку. Йойо еще какое-то время с интересом наблюдал за моими метаниями, а потом переключился на Птицу.

— Вы к нам дверью ошиблись, сударыня, в гости или какое дело имеете? — осведомился он тоном придворного церемониймейстера.

— И то, и другое, — радостно согласилась Птица, откровенно забавляясь. — Мне Хьюстон обещал свои рисунки показать. Так ведь?

Она снова обратила на меня свой взор, вынудив что-то невразумительно просипеть в ответ. Расположившись на стуле, Птица выжидательно уставилась на меня.

— Ну, так что, покажешь?

Она так и сверлила меня взглядом. Настойчивости ей было не занимать. Если это был кто другой, я бы просто постарался отправить нахала назад, не солоно хлебавши. Но с Птицей, я не мог так поступить. Только ужаснулся про себя от мысли, что ей не понравится моя мазня. Однако, делать было нечего, никто ведь меня, по большому счету, за язык не тянул. И раз уж обещал, можешь потом попытаться залечить душевную травму убившись веником или замучив себя рефлексией, но откатить пятками назад стало бы еще худшим позором. Поэтому обреченно вздохнув про себя, выдавил насколько мог жизнерадостный смешок. Видимо со стороны больше похожий на кашель, подавившегося рыбой тюленя, потому что Птица, тут же резво вскочив, решительно похлопала меня по спине ладошкой, озабочено заглянув в глаза.

— Спасибо, — прохрипел я, оставив попытки имитировать непринужденность. — Все нормально. Сейчас найду.

Я отошел к тумбочке, на которой валялись в беспорядке несколько рабочих блокнотов, и стал мучительно соображать, в каком из них могут быть мои наброски самой Птицы. Если бы она их увидела, я бы точно умер на месте. Птица двинулась вслед за мной, и я в панике торопливо сгреб их и запихнул в тумбочку, делая вид, что старательно ищу в ящике нечто более достойное. Чувствуя на своем затылке ее обжигающее дыхание, выхватил первую попавшуюся под руки папку со старыми работами. В каком-нибудь из новых альбомов совершенно не кстати мог обнаружиться ее тонкий профиль или хрупкая, узнаваемая фигурка с немного растрепанной копной темных волос, чего я никак не мог допустить.

— Вот, смотри, если хочешь, — неловко сунул папку ей в руки и в изнеможении опустился на кровать. Ноги не держали, хотелось немного перевести дух. Она присела рядом, и я, смутившись, отодвинулся. Аккуратно сдвинув колени, она положила на них папку и открыла первую страницу. Это был городской пейзаж, зарисовка из окна нашей студии: кусочек дороги перед остановкой, пара раскидистых лип и освещенная витрина позади. Я нарисовал это в первый день своих занятий по просьбе Карандаша. Он сказал, что видел мои работы, но ему интересно посмотреть на меня в деле. И добавил, чтобы я сам выбрал сюжет. Мы стояли с ним у окна. Вечерело, и в легких сумерках огни витрины просвечивали сквозь кроны лип и прозрачный серый пластик остановочного павильона, словно окна бального зала какого-нибудь сказочного дворца. Мне понравился контраст будничной городской обстановки, света гаснущего дня и яркого волшебного сияния нарядной витрины. Так что, вдохновившись, очень быстро написал акварелью на влажном листе бумаги этот незамысловатый городской пейзаж. Когда закончил, отдал рисунок Карандашу, с замиранием сердца ожидая его вердикта. Он усмехнулся в усы, глаза его заблестели, и он сдержано похвалил мою работу.