Чтение онлайн

Он сместил ствол вправо, на следующее окно. Пулемёт стрелял ровно, без сбоев. Лента уходила в приёмник, патроны досылались, затвор ходил взад-вперёд с механической, нечеловеческой скоростью. В мастерской пахло пороховыми газами, горелой смазкой, горячим металлом. Кожух охлаждения нагрелся так, что из него шёл пар.

Перейра держал рукоятки, направлял ствол и давил на гашетку. В зале все, кто был на ногах, упали. Те, кто полз, затихали. Стол был перевёрнут, стулья разбиты, стены в выщерблинах, на зелёном сукне – кровь.

Лента закончилась и пулемёт замолчал, всё заняло чуть менее трех минут. В ушах стоял звон, высокий и противный, как от удара по колоколу, и сквозь него пробивались мелкие звуки – вода капала из кожуха охлаждения на дощатый пол, где-то под потолком возилась муха, потрескивал остывающий ствол. Перейра сидел за пулемётом, пальцы всё ещё сжимали рукоятки, хотя стрелять было нечем. Затвор встал на задержку, Перейра продолжал давить на гашетку, просто потому, что тело не успело понять, что всё кончено.

Он поднялся. Колени хрустнули, когда он выпрямился, хруст показался ему оглушительным. Он шагнул к окну. За разбитыми стёклами, в зале заседаний напротив, не было никакого движения. Только белые листы бумаги кружились в воздухе. Краем глаза он уловил движение слева, у вход в полицейское управление, метрах в пятидесяти, несколько фигурок. Кто-то стоял, кто-то встал на колено. Жандармы пришли в себя и теперь целились по окнам.

Перейра рухнул на пол, тело среагировало само. Первая пуля ударила в потолок над его головой. Он услышал, как она пробила стекло, дранку, ударилась в балку и застряла там, оставив после себя короткий, звенящий звук. Вторая разбила остатки стекла в правой раме — стёкла посыпались, зазвенели о пол. Третья чиркнула по стене рядом с дверным косяком, выбив облачко штукатурки, которая повисла в воздухе белой пылью.

Он упал на бок, перекатился на живот и пополз в каморку. Он полз, стараясь держать голову как можно ниже. Подбородок скрёб по полу, в рот попала пыль, горькая и сухая. Сзади продолжали стрелять, часто и беспорядочно.

Жандармы не видели его, они просто держали окна мастерской под огнём. Им нужно было выиграть время.

Полчаса. Столько времени отвел себе Перейра. Через полчаса от казарм на Новой улице подойдёт подкрепление, дворы перекроют, и он останется в каменном мешке Брно. И если не проскочить сейчас, через полчаса горло мешка затянется намертво.

Он вполз в каморку. Единственное окно выходило во двор. Он вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пульс отдаётся в висках. Он схватил со стула пиджак. Накинул его на ходу, не застёгивая. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, и пахла табаком. Нашарил на кровати сумку. Холщовая, с длинным ремнём. Он сунул туда накануне пару белья, бритву в кожаном чехле, сменные носки и двести крон. Ничего лишнего.

Двор, в который выходило окно, был мощёным. Кое-где в стыках между булыжниками застоялась вода после вчерашнего дождя – маленькие тёмные лужицы, в которых отражалось небо. Перейра знал этот двор. Он был здесь, когда прокладывал маршрут отхода. Тогда, в середине дня, двор выглядел иначе – солнечный свет заливал его почти до самого низа, и в окнах напротив горели блики. Теперь, в свете раннего утра, он был серым и холодным. Перейра узнавал каждую деталь – выступающий угол дома слева, где штукатурка обвалилась целым пластом, открывая красный кирпич, дверь подъезда в дальнем конце, крашенную тёмно-зелёной краской, которая облупилась и пошла пузырями, решётку на окне второго этажа – чугунную, с завитками.

Арка была в правом углу. Низкая, широкая, прорезанная в толще здания. От входа в арку до выхода из неё – двенадцать шагов. За аркой – ещё один двор, потом сквозной подъезд дома с зелёными ставнями, потом маленький переулок, потом ещё один проход, и только тогда – улица Йозефова. Четыре перехода. Он запомнил их тогда, пока ходил туда и обратно, пока не запомнил каждую трещину в стене, каждую дверь, которая может быть заперта, каждый поворот, где можно ошибиться.

Он оперся на подоконник, открыл окно, и смотрел на двор. Сердце всё ещё колотилось – часто, тяжело, отдаваясь в висках. Он не думал о тех людях в зале заседаний. Он запретил себе думать о них ещё там, когда нажимал на гашетку. Если начать думать – можно замереть, можно застрять в этой каморке, можно не успеть.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали – мелкая, почти незаметная дрожь. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Кровь прилила к ладоням, стало тепло. Он схватился за край подоконника, проверяя хватку.

Потом он свесил ноги. Сначала одну, потом вторую. Повис на руках, чувствуя, как растягиваются плечи, как ремень сумки врезается в шею. Земля была далеко – метра три, не меньше. Справа рядом с окном была водосточная труба. Достаточно прочная, чтобы выдержать его, он это знал. Он отпустил правую руку, схватился за трубу и начал быстро спускаться вниз.

Спрыгнув на брусчатку, он поднял голову. Окно мастерской было наверху, тёмное, с разбитыми стёклами. Всё ещё доносились выстрелы – но теперь они были глухими, приглушёнными расстоянием и стенами.

Он пошёл к арке. Он шёл быстрым шагом. Каблуки стучали по камням. Звук отдавался от стен двора, и Перейре казалось, что этот стук слышен на Новобранской, что жандармы сейчас услышат и поймут, где он.

Он прошёл мимо двери подъезда, крашенной тёмно-зелёной краской, шагнул в арку. Стены были кирпичными, голыми, без штукатурки. Кирпичи – старые, тёмно-красные, почти коричневые, с выщербленными краями. Кое-где из кладки торчали железные скобы – наверное, когда-то здесь крепились ворота или фонари. Скобы были ржавыми, с налипшей на них вековой пылью.

Следующий двор был теснее первого. Дома здесь стояли так близко, что, когда Перейра поднял голову, он увидел только узкую полоску неба – может быть, метр, не больше. Из-за этого внизу царил постоянный полумрак, даже в такое утро, когда солнце уже поднялось. Стены домов были почти голыми – окна только на третьем этаже, маленькие, похожие на бойницы, и те зарешечены чугунными решётками.

Мостовая здесь была такой же, как и в первом дворе, но камни были мельче и уложены неровно. Кое-где булыжники просели, и в этих выбоинах стояла вода – не маленькие лужицы, а целые чёрные зеркала, в которых отражались стены и полоска неба наверху. Перейра обходил их, глядя под ноги, три дня назад наступил в одну из таких луж по щиколотку и запомнил это место.

Он шёл через двор, не сбавляя шага. В дальнем конце, между двумя домами, он увидел деревянную, обитую полосами ржавого железа дверь с тяжёлой ручкой в виде кольца. Дверь была приоткрыта – в щель шириной в ладонь виднелась темнота. Перейра помнил эту дверь. Она вела в сквозной подъезд, который выходил на переулок, идущий параллельно Новобранской. Дверь не была заперта.

Он оказался в узком, длинном, вытянутом в глубину здания подъезде. Пол был каменным, большие серые плиты. Стены были крашены масляной краской – когда-то светло-зелёной, местами краска облупилась и видна была старая штукатурка. Слева и справа – двери в квартиры. На каждой двери – латунный номерной знак с выдавленными цифрами.

Перейра пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от каменного пола и голых стен. Каждый шаг звучал как удар – громко и отчётливо. В конце коридора была ещё одна дверь. Такая же, как та, через которую он вошёл. Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом – петли не знали смазки, наверное, много лет. Скрип показался ему оглушительным. Он замер на секунду, прислушиваясь. Где-то наверху, в квартире, кто-то кашлянул. Кашель был сухим, старческим. Больше ничего. Он шагнул наружу.

Он вышел в переулок. Узкий, мощёный булыжником, с двухэтажными домиками по обеим сторонам. Домики были старыми, с черепичными крышами. У каждого дома был палисадник – маленький, огороженный деревянным штакетником, выкрашенным в зелёный цвет. В палисадниках росла какая-то зелень – низкие кустики с мелкими листьями, какие-то цветы. Перейра не разбирался в этом. Он просто отметил, что зелень здесь – единственное живое, что он видел за последние десять минут.