Чтение онлайн

В переулке никого не было. Только воробьи купались в луже у водосточной трубы – прямо на мостовой, в том месте, где булыжник просел и образовалось углубление. Воробьи вспорхнули, когда он вышел, расселись на крыше и теперь следили за ним с высоты.

Перейра остановился на секунду. Прислонился спиной к стене дома, закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был не страх – это была усталость. Тяжёлая, свинцовая усталость, которая навалилась внезапно, как только он вышел из подъезда. Он знал, где находится. Йозефова – в двух шагах отсюда. От полицейского управления – метров сто по прямой. Но прямых путей здесь не было. Нужно пройти до конца этой улицы, свернуть налево, потом направо, потом пройти через ещё один сквозной двор. Последний. Он помнил его – узкий, длинный, с железной лестницей на стене.

Он оттолкнулся от стены и пошёл. Быстро, но не бегом. Спокойно, как человек, который идёт по своим делам. Шляпу он поправил, пиджак застегнул на одну пуговицу. Он должен был выглядеть как обычный житель Брно, который вышел из дома рано утром и идёт на работу.

Сзади, где-то далеко, за домами и дворами, он услышал свисток. Полицейский свисток. Один, потом второй. Потом третий, уже с другой стороны. Свистки перекликались, словно передавая что-то друг другу.

И тут, сзади, грохнуло. Взрыв был глухим, низким, он почувствовал его не столько ушами, сколько грудной клеткой. Где-то там, на Новобранской, сработала первая мина. Перейра не обернулся. Он продолжал идти. Сумка била по пояснице, пиджак развевался. Где-то наверху, в чистом майском небе, кружили голуби, они взлетели с крыш и теперь описывали круги, не зная, куда сесть.

Минуту спустя грохнуло снова. Второй взрыв был громче, что-то стеклянное посыпалось, звякнуло. Наверное, выбило окна в доме.

А потом наступила тишина. Не та, что после пулемёта. Эта была ломкой, неровной. В ней слышался плач ребёнка, встревоженный голоса, скрип несмазанной двери. Перейра замер на секунду, прислушался. Затем закурил. Пальцы ещё дрожали, и он сломал две спички, прежде чем третья зажглась. Глубоко затянулся.

Он пошёл в сторону, где, как он помнил по вчерашней прогулке, была трамвайная остановка. Она называлась «Крженова». Ему не нужен был этот трамвай. Ему надо было пересечь широкую мощеную Бенешева и выйти к вокзалу. Триста метров.

Каменный мешок Брно выпускал свою жертву. Перейра чувствовал, как последний двор остаётся за спиной, как улица становится шире, а небо – выше. Поезд на Вену через пятнадцать минут, обычный пассажирский, время в пути три часа. Полиция ещё не отреагировала. В Бржецлаве будет стоянка – смена локомотивной бригады, проверка документов у пассажиров. Проверки он не боялся, у него был почти настоящий паспорт на имя Антона Лайтнера, немца из вены, а приметы арендатора с Новобранской разошлют не раньше чем к вечеру.

Он остановился, вынул сигарету изо рта, посмотрел на дым, который тянулся вверх, таял в утреннем воздухе. Посмотрел вокруг, нашёл урну и бросил в неё окурок. Потом пошёл дальше по улице.

Он знал только – у него получилось, и он смог выбраться. И это было больше, чем он рассчитывал.

Полицейское управление не было готово к такому. Не был готов никто – ни комиссар, ни жандармский лейтенант, ни писарь Ржегак, который всё ещё сидел под столом в канцелярии и не мог заставить себя вылезти. Не было готово и само Брно, сонный провинциальный город, где самое страшное, что случалось за последние годы, это драка между студентами и немецкими резервистами в Жабовржесках.

Первые минуты после того, как пулемёт замолчал, были потрачены полицейскими на бесполезную суету. Тот, кто мог бы отдавать приказы, лежал на втором этаже с пулей в животе.

Жандармы действовали чётко. Те, что были снаружи, сразу прижались к стенам и открыли огонь по окнам мастерской, откуда только что стрелял пулемёт. Лейтенант, командовавший ими, послал восемь человек к дому, откуда бил пулемет – четверых к правому подъезду, четверых к левому. Остальные вели огонь на подавление, не давая высунуться тому, кто мог там остаться. Карабины били сухо и часто. Стекла сыпались на мостовую, штукатурка с фасада летела белой пылью.

– Прекратить! – крикнул лейтенант, когда понял, что сверху больше не стреляют.

Четверо жандармов выбили дверь и влетели в правый подъезд. Тяжёлые ботинки грохотали по полу. Четверо зашли в левый. Первая мина взорвалась в левом подъезде на уровне пола.

Лейтенант стоял на улице, у стены. Он не услышал взрыва, только удар по грудной клетке, резкий, как пинок. Из дверного проёма левого подъезда хлестнуло облако – белое, плотное, словно живое. Вместе с ним – шрапнель. Что-то ударило в стену в метре от головы лейтенанта, выбив искры. Что-то разорвало плечо жандарму, который стоял справа. Тот охнул, схватился за руку, но не упал.

Лейтенант посмотрел на левый подъезд. Двери не было. Части стены не было. Изнутри валил дым. Оттуда никто не вышел. Он перевёл взгляд на правый подъезд. Дверь была цела. Тишина. В голове у лейтенанта медленно, словно мельничные жернова, крутилась мысль, которую он не мог перевести в слова. Горло пересохло и он не смог выдавить из себя ни звука, только глухое мычание. Прошло несколько секунд. Может, десять. Может, тридцать.

Потом взорвался правый подъезд. В этот раз лейтенант увидел вспышку – жёлтую, мгновенную, которая вырвалась из дверного проёма вместе с облаком. Ударная волна бросила лейтенанта на стену. Он ударился затылком, прикусил язык, почувствовал кровь во рту. Уши заложило окончательно, теперь он слышал только глухой, ровный гул, как будто внутри черепа работал трансформатор.

Он сполз по стене на корточки. Потом сел на мостовую, потому что ноги перестали держать. Посмотрел на свою правую ногу. Выше колена темнело пятно, штанина прилипла к коже. Шрапнель. Он не заметил, когда. Может, при первом взрыве. Может, при втором.

Жандармы, оставшиеся на улице, растерялись. Двое побежали к правому подъезду, но лейтенант заорал, не слыша своего голоса:

— Назад! Назад, вашу мать!

Они остановились. Посмотрели на него. Лейтенант показал рукой – отходите. Никому не заходить. Он не знал, слышат ли они его. Он не знал, есть ли там ещё мины. Но он знал, что тот, кто ставил их, не хотел, чтобы кто-то вышел из подъезда живым.

Лейтенант сидел на мостовой, привалившись спиной к стене, и смотрел на два дымящихся провала на месте подъездов. Из левого всё ещё тянуло белой пылью. Из правого – чёрным, маслянистым дымом. На ступенях левого подъезда лежало тело. Оно было без головы. Без левой руки. Без всего, что ниже пояса. Рядом с телом, на камнях, валялся карабин с прикладом, разбитым вдребезги. А вокруг – на стене, на асфальте, на деревянных обломках выбитой двери – выщербины от шрапнели.

Лейтенант закрыл глаза. Звон в ушах не проходил. Он открыл рот, чтобы отдать какой-то приказ – оцепить, перекрыть, выслать патрули, – но из горла вырвался только хрип. Он попробовал ещё раз. Ничего. Он просто сидел, глядя на дымящиеся подъезды, и ждал, когда кто-нибудь из оставшихся в живых подойдёт к нему сам, потому что идти к ним он уже не мог.

***

Квартал между Орли, Новобранской, Коближной и Бенешовой перекрыли только через сорок минут после того, как пулемёт смолк. Из казарм пехотного полка прибыло подкрепление. Сорок минут – это много. За сорок минут можно выкурить сигарету, дойти до вокзала, выпить чашку кофе в вокзальном буфете и спокойно уехать куда угодно.

Полицейские, которые должны были ловить человека, стрелявшего из пулемета, в эти сорок минут занимались другим.

В здании полицейского управления, на втором этаже, в зале заседаний, было нечем дышать. Запах крови смешался с известковой пылью от раскрошенной штукатурки и чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего у тех, кто поднимался по лестнице, перехватывало горло.