Читатель! Верно, нет сомненья,Что не одобришь ты конева рассужденья;Но с самой древности, в наш даже век, Не так ли дерзко человек О воле судит Провиденья, В безумной слепоте своей,Не ведая его ни цели, ни путей?
<1830>
Щука
На Щуку подан в суд донос,Что от нее житья в пруде не стало; Улик представлен целый воз, И виноватую, как надлежало, На суд в большой лохани принесли. Судьи невдалеке сбирались; На ближнем их лугу пасли;Однако ж имена в архиве их остались: То были два Осла,Две Клячи старые да два иль три Козла;Для должного ж в порядке дел надзораИм придана была Лиса за Прокурора. И слух между народа шел,Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол;Со всем тем, не было в судьях лицеприязни, И то сказать, что Щукиных проказУдобства не было закрыть на этот раз.Так делать нечего: пришло писать указ,Чтоб виноватую предать позорной казни И, в страх другим, повесить на суку.«Почтенные судьи! — Лиса тут приступила,—Повесить мало, я б ей казнь определила,Какой не видано у нас здесь на веку:Чтоб было впредь плутам и страшно и опасно — Так утопить ее в реке». — «Прекрасно!» —Кричат судьи. На том решили все согласно, И Щуку бросили — в реку!
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит онО юных днях в краю родном,Где я любил, где отчий дом,И как я, с ним навек простясь,Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых днейВесны обманчивой моей!И сколько нет теперь в живыхТогда веселых, молодых!И крепок их могильный сон,—Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой!Напев унылый надо мнойВ долине ветер разнесет;Другой певец по ней пройдет,И уж не я, а будет онВ раздумье петь вечерний звон!
Подкопы взорваны — и башни вековыеС их дерзкою луной{98} погибель облегла;Пресекла в ужасе удары боевые Осенней ночи мгла.И в поле тишина меж русскими полками;У ружий сомкнутых дымилися костры,Во тьме бросая блеск багровыми струями На белые шатры.В раздумьи я смотрел на пламень красноватый;Мне раненых вдали был слышен тяжкий стон;Но, битвой утомясь, под буркою косматой Уснул, — и вижу сон.Мне снилось, что, простясь с военною тревогой,От тех кровавых мест, где буйство протекло,Поспешно я иду знакомою дорогой В родимое село.Мне церковь сельская видна с горы высокой,И Клязьмы светлый ток в тени ракит густых,И слышу песнь жнецов, и в стаде лай далекий Собак сторожевых.Я к хижине сходил холмов с крутого ската,Разлуки тайный страх надеждой веселя,—И дряхлый мой отец, тотчас узнав солдата, Вскочил без костыля.В слезах моя жена мне кинулась на шею,Мила, как в день венца, и сердцу, и очам;Малютки резвые бегут ко мне за нею: Сосед пришел к друзьям.«Клянусь, — я говорил, склонен на то родными,—Теперь я к вам пришел на долгое житье!»И дети обвили цветками полевыми И штык мой, и ружье.Я милых обнимал… но пушка вестоваяСон тихий прервала, и в сечу мне лететь!И к Варне понеслась дружина удалая… Иль там мне умереть?
1828
Жнецы
Однажды вечерел прекрасный летний день,Дышала негою зеленых рощей тень.Я там бродил один, где синими волнамиОт Кунцевских холмов, струятся под Филями,Шумит Москва-река; и дух пленялся мойЗанятья сельского священной простотой,Богатой жатвою в душистом тихом полеИ песнями жнецов, счастливых в бедной доле.Их острые серпы меж нив везде блестят,Колосья желтые под ними вкруг лежат,И, собраны жнецов женами молодыми,Они уж связаны снопами золотыми;И труд полезный всем, далекий от тревог,Улыбкою отца благословляет бог.Уж солнце гаснуло, багровый блеск бросая;На жниве кончилась работа полевая,Радушные жнецы идут уже домой.Один, во цвете лет, стоял передо мной.Его жена мой взор красою удивляла;С младенцем радостным счастливая игралаИ в кудри темные вплетала васильки,Колосья желтые и алые цветки.А жнец на них смотрел, и вид его веселыйЯвлял, что жар любви живит удел тяжелый;В отрадный свой приют уже сбирался он…С кладбища сельского летит вечерний звон,—И к тихим небесам взор пылкий устремился:Отец и муж, душой за милых он молился,Колена преклонив. Дум набожных полна,Младенца ясного взяла его жена,Ручонки на груди крестом ему сложила,И, мнилось, благодать их свыше осенила.Но дремлет всё кругом; серебряный туманТаинственной луной рассыпан по снопам,Горит небесный свод нетленными звездами,—Час тайный на полях, час тайный над волнами.И я под ивою сидел обворожен,И думал: в жатве той я видел райский сон,И много с той поры, лет много миновало,Затмилась жизнь моя, — но чувство не увяло.Томленьем сокрушен, в суровой тме ночей,То поле, те жнецы — всегда в душе моей;И я, лишенный ног, и я, покинут зреньем,—Я сердцем к ним стремлюсь, лечу воображеньем,Моленье слышу их, — и сельская четаРаздумья моего любимая мечта.
Кто слез на хлеб свой не ронял,Кто близ одра, как близ могилы,В ночи, бессонный, не рыдал,—Тот вас не знает, вышни силы!На жизнь мы брошены от вас!И вы ж, дав знаться нам с виною,Страданью выдаете нас,Вину преследуете мздою.
Там небеса и воды ясны! Там песни птичек сладкогласны!О родина! все дни твои прекрасны! Где б ни был я, но все с тобой Душой. Ты помнишь ли, как под горою, Осеребряемый росою,Белелся луч вечернею порою И тишина слетала в лес С небес? Ты помнишь ли наш пруд спокойный, И тень от ив в час полдня знойный,И над водой от стада гул нестройный, И в лоне вод, как сквозь стекло, Село? Там на заре пичужка пела; Даль озарялась и светлела;Туда, туда душа моя летела: Казалось сердцу и очам — Все там!..
Сентябрь — ноябрь 1816
Летний вечер
Знать, солнышко утомлено:За горы прячется оно;Луч погашает за лучомИ, алым тонким облачкомЗадёрнув лик усталый свой,Уйти готово на покой.Пора ему и отдохнуть;Мы знаем, летний долог путь.Везде ж работа: на горах,В долинах, в рощах и лугах;Того согрей; тем свету дай,И всех притом благословляй.Буди заснувшие цветыИ им расписывай листы;Потом медвяною росойПчелу-работницу напойИ чистых капель меж листовОставь про резвых мотыльков.Зерну скорлупку расколиИ молодую из землиБылинку выведи на свет;Пичужкам приготовь обед;Тех приюти между ветвей,А тех на гнёздышке согрей.И вишням дай румяный цвет,Не позабудь горячий светРассыпать на зелёный сад,И золотистый виноградОт зноя листьями прикрыть,И колос зрелостью налить.А если жар для стад жесток,Смани их к роще в холодок;И тучку тёмную скопи,И травку влагой окропи,И яркой радугой с небесСойди на тёмный луг и лес.А где под острою косойТрава ложится полосой,Туда безоблачно сияйИ сено в копны собирай,Чтоб к ночи луг от них пестрелИ с ними ряд возов скрипел.Итак, совсем не мудрено,Что разгорелося оно,Что отдыхает на горахВ полупотухнувших лучахИ нам, сходя за небосклон,В прохладе шепчет: «Добрый сон».И вот сошло, и свет потух;Один на башне лишь петухЗа ним глядит, сияя, вслед…Гляди, гляди! В том пользы нет!Сейчас оно перед тобойЗадёрнет алый завес свой.Есть и про солнышко беда:Нет ладу с сыном никогда.Оно лишь только в глубину,А он как раз на вышину;Того и жди, что заблестит;Давно за горкой он сидит.Но что ж так медлит он вставать?Всё хочет солнце переждать.Вставай, вставай, уже давноЗаснуло в сумерках оно.И вот он всходит; в дол глядитИ бледно зелень серебрит.И ночь уж на небо взошлаИ тихо на небе залеглаГостеприимные огни;И всё замолкнуло в тени;И по долинам, по горамВсё спит… Пора ко сну и нам.
Не тревожься, великан!Мирно стой, утес наш твердой,Отшибая грудью гордойВкруг ревущий океан.Вихрей бунт встревожил воды;Воем дикой непогодыОт поверхности до днаВся пучина их полна;На тебя их буря злится;На тебя их вой и рев;Повалить тебя грозитсяОбезумевший их гнев.Но с главы твоей подзвезднойТвой орел{102}, пространства князь,Над бунтующей смеясьУ твоей подошвы бездной,Сжавши молнии в когтях,В высоте своей воздушнойНаблюдает равнодушно,Как раздор кипит в волнах,Как оне горами пеныМногоглавые встаютИ толпою всей бегутНа твои ударить стены.Ты же, бездны господин,Мощный первенец творенья,Стой среди всевозмущеньяНедоступен, тих, один;Волн ругательные визгиВетр, озливший их, умчит;Их гранит твой разразит,На тебя нападших, в брызги.
1851
Федор Никифорович Слепушкин
1785–1848
Уборка льна
Всех раньше бабушка родимая вставала,На утренней заре, при пенье петухов;Бродила по избе, — семье своей ворчала,Ворчанье есть душа везде у стариков;И с посохом к окну середнему подходит,На нивы и поля разборчиво глядит,Где полное душе веселие находит,Увидя, как сосед с семьей в трудах кипит,Стучит, кричит детям: «Ленивцы, как не стыдноЛежать до сей поры, а в поле не бывать!Соседи там давно, а вас еще не видно:Добра вам, детушки, от лени не видать;Счастливая пора не надолго продлится,Ведь осень подойдет, начнет дождь ливнем лить:Прогонит со двора; с работой тут простишься!Уж поздно будет вам потерю воротить».Поднялась вдруг семья; сбираяся молчали.Краюху взяв с собой, иконе помолясь,Бежали на поля, — работу начинали,—Лен с корнем теребить проворно устремясь.Рядами вкруг себя все место покрывают,Где должен он лежать еще довольно дней;Завидели, готов — немедля подымаютИ к дому на овин свезут его с полей.Там семя обобьют, связавши лен руками,Для стилки на луга обратно отвезут.И солнышко печет, и дождик мочит тут,И провевает ветр лен, устланный рядами.Лен мякнет, белится, а после — на дворы —Там чешут, треплют, мнут и с плеч долой заботы,Уборка льна у них тяжеле всей порыИ беспокойнее всей полевой работы.
Денис Васильевич Давыдов
1784–1839
При виде Москвы, возвращаясь с персидской войны{103}
О юности моей гостеприимный кров!О колыбель надежд и грез честолюбивых! О, кто, кто из твоих сынов Зрел без восторгов горделивыхКрасу реки твоей, волшебных берегов, Твоих палат, твоих садов, Твоих холмов красноречивых!
1827
Бородинское поле
Элегия
Умолкшие холмы, дол некогда кровавый,Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,И шум оружия, и сечи, и борьбу!Мой меч из рук моих упал. Мою судьбуПопрали сильные. Счастливцы горделивыНевольным пахарем влекут меня на нивы…О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,Ты, голосом своим рождающий в полкахПогибели врагов предчувственные клики,Вождь Гомерический, Багратион великий!Простри мне длань свою, Раевский, мой Герой!Ермолов! я лечу — веди меня, я твой:О, обреченный быть побед любимым сыном,Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!Но где вы? Слушаю… Нет отзыва! С полейУмчался брани дым, не слышен стук мечей,И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,Завидую костям соратника иль друга.