Чтение онлайн

Я начала плакать от ужаса, но от соленых слез моему лицу становилось только больнее. Прадеш просто смотрел на это и не знал, что делать. Предлагал умыться холодной водой. Но это принесло еще более невыносимое ощущение, что я без кожи.

Я провалилась в забытье. Всю ночь меня трясло. Я дрожала, стискивая челюсти в судорогах, летала в каких-то снах-галлюцинациях.

Спать на боку я больше не могла, только лицом вверх. Утром в зеркале отразилось кошмарное, заплывшее от жуткого отека, круглое НЕ МОЕ лицо. Белые участки кожи начали твердеть. Все остальное покрылось мелкими белыми пузырьками.

Без лишних подробностей: я, восемнадцатилетняя девочка, в самом начале своего женского пути и расцвете своей карьеры была полностью обезображена сильнейшим солнечным ожогом австралийского солнца. И никто на свете в эту минуту не мог мне помочь.

Мы раньше времени покинули остров. С трудом усевшись в авто (тело пострадало не меньше), я с прямыми руками и ногами полулежа ехала вдоль эвкалиптовых рощ, мимо коал, до которых теперь мне не было абсолютно никакого дела.

Кожа затвердевала, и к вечеру следующего дня я покрылась огромной белой коркой, под которой была мокрая коричневая жижа. Я могла шевелить эту корку на моем лице и теле, потому что под ней образовалась слизистая субстанция. Нужно ли говорить, что помимо психологического страдания этот ожог доставлял мне жуткую боль…

Наутро я проснулась без голоса – отек сковал мое горло. Твердая корка начала темнеть.

Я не могла ни говорить, ни есть, потому что лицо было скованно черной маской обожженных пластов кожи. Когда я приоткрывала рот, слышался хруст. Кожа трескалась, обнажая эту жижу под ней. И снова засыхала. Я была в полнейшем ужасе.

Мне приходилось в щелочку рта выдавливать виноградины и вливать йогурт чайной ложечкой. Прад метался – у меня не было страховки, а попасть к врачу и оплатить гигантский счет в экстренном случае (насколько я тогда поняла) он не мог себе позволить.

Я позвонила по своему мобильному маме с папой. Они стали советовать, что можно сделать. Из всего, что может помочь при сильных ожогах, в наличии была только моя собственная… моча. Я прикладывала салфетки, смоченные ею, к очагам. На этом все.

Когда в трубке раздался голос моего продюсера Вадика, звонившего из Доминиканы, я зарыдала в голос:

– Вадечка, спаси меня! Я умираю!

Буквально за минуту он смог успокоить меня. Велел идти к врачу во что бы то ни стало – плевать на счета, все решим.

– Не переживай, скоро прилетишь в Москву, отведем тебя к лучшим косметологам, спасем лицо!

Все, один звонок – и сразу появилась надежда и почва под ногами вместо страшной пропасти.

На следующий день врач осмотрел мою кожу и сказал, что это, конечно, очень плохой ожог. Если обгореть так еще раз, это может спровоцировать рак кожи. Он выписал какой-то крем, сказал ждать, когда сойдут все слои кожи, и следить, чтобы не осталось пятен.

Стоит ли говорить, что это аукается мне до сих пор?

Оставшиеся дни отпуска я лежала и восстанавливалась. Болтала с Прадом. Но внутреннее решение уже созрело.

Улетала я все равно в пятнах. Позже появилась сильная пигментация. Потом в течение жизни она будет усиливаться во время беременностей и при кормлении грудью.

Сейчас, когда хейтеры пишут мне: «Пятнистая уродина! Смотри, какая страшная у нее кожа, вся в пятнах, буэ!», – эти люди вызывают жалость во мне. Все равно что критиковать людей, переживших трагедию в пожаре, за их рубцы или пятна от ожогов. Критиковать то, что пострадавший человек уже не в силах изменить, – самое дно. Дай Бог им всем никогда не встретиться с ожогами.

Улетая, я незаметно написала письмо для Прадеша и надежно спрятала его. И, уже находясь в аэропорту, отправила эсэмэску: «Подойди к третьей книжной полке, седьмая книга слева, страница сто шестьдесят» (конечно, сейчас я не вспомню точных цифр). В том письме я благодарила его за все и прощалась с мальчиком. Я поняла, что выросла и мне нужно идти дальше по новой самостоятельной жизни. Мне восемнадцать. И я на пороге труднейших испытаний, которые сама себе и устроила.

По возвращении в Москву я сразу же попала в руки замечательного косметолога, которая подтвердила слова австралийского доктора, что нужно дождаться, когда вся кожа сойдет. Она сделала мне увлажняющую и смягчающую маску, выписала скраб и крем. Через пару недель на моем лице сияла молодостью обновленная кожа.

Продюсер взял надо мной шефство не на шутку. Он писал песни, которые в прямом смысле «программировали» меня, восемнадцатилетнюю девушку, на определенные перемены. Видя, что эффект моего решения расстаться не совсем закрепился и я продолжала немного грустить по мальчику в Австралии, продюсер, который был старше меня на тринадцать лет, грамотно воздействовал на мои решения.

Например, песня «Я делаю вдох» тонко подводила меня к осознанию того, что любовь в режиме «ты видишь рассвет – я день провожаю» мне не очень подходила. И в итоге «я не боюсь забыть, как мы спешили счастье пить».

Взрослый мужчина с ежедневной заботой и беседами или молодой парень где-то на другом конце земли…

Со счетом 1:0 побеждает продюсер. Начинается бурный, эмоциональный роман.

С Вадимом мы много путешествовали, он привил мне вкус к одежде, напор и умение идти до конца. С ним я научилась стойко преодолевать жизненные ситуации, защищать себя, водить машину и успевать везде. Он научил меня заботиться о женском здоровье и впервые отвел к женскому врачу. Придал уверенности, даже порой наглости и смелости идти на риск, когда это необходимо. Но в то же время с ним я впустила в свою жизнь страдания, встала в позицию жертвы, стала слишком эмоциональной и решала вопросы не по-женски мягко и мудро, а с психами и угрозами. Он научил меня быть манипулятором на собственном примере. Вадим был далеко не светлым человеком.

Увы, этот мужчина принял унизительное решение для всех нас: он крутил со мной роман, имея дома жену и новорожденного сына! А я, восемнадцатилетняя сопля, конечно, не могла распознать в себе дуру и не уважающую себя страдалицу. Не было тогда во мне ни внутреннего понимания, ни стержня.

Забота и опека Вадима одновременно и радовали, потому что заметно облегчали жизнь и делали ее красивой, но и сильно ограничивали в свободе. В какой-то момент я поняла, что оказалась в ловушке. С одной стороны, я молодая, свободная девушка при деньгах, которая может делать все, что захочет. С другой – не могла поехать ночью с подружками в клуб: мне тут же прилетал строгий выговор, порой доходило до рукоприкладства… И финалочкой таких истерик всегда были угрозы о смене солистки.

Глупая, я не понимала, что смена солистки просто невозможна. Но мне было внушено чувство собственной никчемности: я без Demo – ничто. Demo без меня – все!

Когда я полетела от его удара на пол впервые и потеряла на несколько секунд сознание, нужно было в тот же момент остановить отношения… Но кто даст восемнадцатилетней девочке мозги тридцатисемилетней женщины?

Увы, я не решалась на разрыв (совсем не из-за любви, а из-за страха потерять любимое дело, популярность) и после череды красивых умасливаний и заботы забыла об обиде и простила страшный удар по голове.