Чтение онлайн

— Ладно, ладно... — шиплю я.

Но она щурит глаза.

— Ты опоздала.

Я киваю на сцену как раз в тот момент, когда трое маленьких детей высовывают головы и свои ангельские щечки из-за занавеса.

— Еще не началось.

Она закатывает глаза и вздыхает.

— Неважно, я рада, что ты здесь. Я бы убила тебя, если бы ты заставила меня объяснять твое отсутствие моему ребенку.

— Послушай сюда, дамочка. Я бы по раскаленным углям прошла ради этого ребенка. Я бы никогда это не пропустила... но не буду врать, я на минутку застряла в стране грез.

— Под страной грез ты имеешь в виду Оливерленд?

Я улыбаюсь. Она тоже. Но я единственная, кто знает, что на самом деле «страна грез» означает, что я увлеклась отправкой очень тщательно выверенного фото моего декольте, чтобы вдохновить его на долгий Фейстайм позже. И я знаю, что он будет долгим. Благослови господь 4K.

Сестра машет рукой.

— Только у тебя может быть парень на расстоянии, который должен был стать перепихоном на одну ночь.

Я смеюсь.

— Правда. Мы странные, но это работает.

— Пока ты не влюбишься... — язвит она, но я не смотрю на нее.

Потому что, кажется, я в него влюблена. Это не было фейерверками или взрывами, но я чувствую, что меня пробрало до самых костей. Я собираюсь признаться в этом сестре, но свет начинает гаснуть.

— О, пора, — торопливо бросает она, пихая мне на колени программку. Она вся в маленьких стрелах Купидона. Это заставляет меня улыбнуться.

Я бросаю на нее взволнованный взгляд, прежде чем переключить внимание на сцену. Занавес не поднимается, но включается прожектор, и сбоку на сцену внезапно выходит мужчина.

Раздаются вежливые аплодисменты, плечо сестры касается моего, и она шепчет:

— Директор программы.

Я киваю, открывая программку и щурясь, чтобы разглядеть его имя. Но вместо него вижу имя племянницы с припиской «Официантка № 1» рядом. Она была такой милой, когда своим тоненьким шестилетним голоском рассказывала мне, что играет «человека, который разносит еду».

— Добро пожаловать в Детский театр Сан-Франциско...

Пожилой джентльмен с волосами «соль с перцем», одетый в темно-синий блейзер поверх футболки, стоит и смотрит со сцены.

— Мы так счастливы видеть столько знакомых лиц в зале. Всегда приятно видеть, как дети возвращаются год за годом, чтобы оттачивать свое мастерство здесь, в театре. Но должен быть честным: этот год имеет горьковато-сладкий привкус.

Я смотрю на сестру, потому что не знаю, что происходит такого, отчего может быть «горьковато-сладко», но она внимательно слушает.

— Как вы знаете, это мой последний год.

Сентиментальный гул прокатывается по залу, но директор улыбается и один раз кивает головой в знак благодарности, прежде чем продолжить.

— Вы не знали, но какое-то время я беспокоился, что мы никогда не найдем замену. Поиски были долгими. Почти такими же долгими, как список требований к тому, кого благословят на эту должность. Здесь требуется настоящая любовь к ремеслу и преданность детям, которую не встретишь каждый день.

В груди возникает крошечная боль, потому что я жалею, что не знала об этом. Я бы так разрекламировала это Оливеру. Он был бы идеален. Хотя какой чокнутой я бы выглядела, умоляя его переехать на другой конец страны, потому что я в него влюбилась.

Я даже не знаю, чувствует ли он то же самое... В смысле, я думаю, что да, но это может быть просто надежда.

Голос директора становится громче, будто он подносит микрофон ближе к лицу.

— Но с огромным энтузиазмом я хотел бы представить вам нового директора Детского театра Сан-Франциско и, вполне возможно, одного из моих любимых людей... хотя я знаю его всего около шести недель. Пожалуйста, поприветствуйте на сцене Оливера Адамса.

Я поворачиваюсь к сестре, а затем резко оглядываюсь обратно. Погодите-ка. Что? Все вокруг меня хлопают, но мои руки застыли в воздухе и не двигаются.

— Что с тобой не так? — шепчет сестра, глядя на меня так, будто я свихнулась, но я именно так себя и чувствую.

Как он здесь оказался? О боже.

— Это Оливер... — говорю я ей, но она кивает, словно подтверждая его имя. — Нет, это мой Оливер.

— Погоди, что? — бросает она в ответ, переводя взгляд с меня на сцену и обратно.

Но я улыбаюсь так широко, что не могу усидеть на месте. Я вскакиваю на ноги, к большому неудовольствию людей позади меня, но мне плевать.

Знакомые пронзительно-голубые глаза находят меня почти мгновенно. И теперь я так счастлива, что сестра взяла нам места прямо посередине и всего в четырех рядах от сцены.

Он улыбается той самой мальчишеской улыбкой, пока мы стоим и смотрим друг на друга мгновение, прежде чем он берет микрофон и начинает обращаться к залу.

Мне нужно выбраться отсюда... в вестибюль. Иисусе Христе, я не знаю, что я делаю. Мысли скачут, потому что это Оливер.

Он здесь.

Он остается.

Мои руки опираются на подлокотники, я начинаю спотыкаться о чужие ноги, наступать на пальцы и даже почти сажусь кому-то на колени, теряя равновесие.

— Простите... простите...

Я оглядываюсь через плечо, видя, как он улыбается, обещая отдать все силы и гарантировать, что у детей всегда будет безопасное, инклюзивное пространство для развития талантов. Он говорит о том, с каким энтузиазмом принесет свой опыт с Бродвея сюда, в Сан-Франциско, и я слушаю, но буквально перешагиваю через последнего сидящего человека, чтобы добраться до прохода.

Это ощущается как один из тех безумно романтичных моментов в ромкомах, где оба персонажа знают, что этот момент — начало их «долго и счастливо».

Я убираю волосы с лица, стоя в проходе, поправляю рубашку, пытаясь вспомнить, надела ли я те джинсы, в которых моя задница выглядит хорошо. Он начинает представлять пьесу, пока я делаю медленные шаги назад вверх по лестнице. В основном потому, что хочу подольше видеть его лицо. Но я рада, что смотрю, потому что занавес медленно открывается, и Оливер говорит: