Чтение онлайн

Робинсон в своей работа рассматривает вопрос, почему это значение в личных воспоминаниях меняется со временем или остается неизменным. «Воспоминание, — замечает он, — всегда тесно связано с историей развития» [903] . Анализируя смысл воспоминаний, он выделяет четыре фактора, ответственных за его изменение или неизменность:

Говоря об этих категориях, Робинсон колеблется между двумя полюсами. С одной стороны, он признает, что в поисках смысла своих воспоминаний субъект стремится найти такой смысл, который бы наилучшим образом отвечал объективному характеру пережитых им/ею событий. Поиск смысла не отрицает объективной реальности прошлого, сохраненного в воспоминаниях. С другой стороны, Робинсон настаивает на том, что различные интерпретации следует считать равно аутентичными: нужно не делить их на правдивые и ложные, но признать, что все они отражают определенные различия и изменения в личных точках зрения и, таким образом, оценивать их не по точности, а по аутентичности. На самом деле важны и осмысленны оба полюса. На феноменологическом уровне, оценивая и объясняя происходящие с ними события, люди думают не только о верности своим текущим взглядам, ценностям и целям, но и о соответствии объективной реальности. Поэтому, узнав о произошедшем событии больше, человек может радикально его переоценить. При получении новой информации значение события может оставаться стабильным, обрастать дополнительными смыслами, или же прежние понимание и оценка могут заменяться новыми. Адекватность интерпретации события может возрастать или снижаться в зависимости от факторов, связанных с точкой зрения. Поэтому, обсуждая одно и то же событие, люди зачастую расходятся во мнениях и спорят о его значении.

Воспоминание сочетает не только факт с осмыслением факта, но и прошлое с настоящим. В сущности, это отличительная характеристика памяти. Она сопрягает прошлое с настоящим — так, что не только прошлое влияет на настоящее, но и настоящее влияет на то, как вспоминается прошлое. В вопросе об информации и ее значении необходимо держать в поле зрения оба полюса этой диалектики. Те, кто вспоминает прошлое, хотят именно вспомнить, а не создать его заново в соответствии с текущими задачами и потребностями. Но в то же время прошлое вспоминается для того, чтобы как–то использовать его в настоящем. Как писал Бартлетт в статье о памяти в Британской энциклопедии,

Интересно отметить, как Бартлетт здесь сближается с философом Полем Рикером, говорящим о «задаче показать, как эпистемическое измерение памяти, измерение достоверности, объединено с практическим измерением, привязанным к идее упражнения памяти» [906] . Говоря о феноменологии памяти, Рикер, прекрасно сознающий, до какой степени настоящее влияет на вспоминаемое прошлое, настаивает, однако, на том, что память призвана говорить о прошлом и направлена на поиск истины. Это отличает память от воображения:

Мы вкратце описали некоторые наблюдения и теоретические открытия психологии, имеющие отношение к нашему вопросу достоверности свидетельств очевидцев, стоящих за Евангелиями. Теперь, обратившись к евангельским повествованиям, применим к ним наш список из девяти факторов, оказывающих влияние на надежность воспоминаний.

(1) Уникальность или необычность события. Нетрудно заметить, что евангельские повествования по большей части рассказывают о событиях, которые мы в обыденной жизни назвали бы «памятными» — неожиданных, необычных, даже уникальных. В них нет ничего обычного или банального. Некоторые события, вообще говоря, весьма необычные, в служении Иисуса, по–видимому, часто повторялись — таковы исцеления и изгнания бесов. Однако и эти истории в большинстве своем обладают собственными отличительными чертами, которые сделали их запоминающимися даже для учеников, бывших свидетелями многих изгнаний и исцелений. По–видимому, такие ученики имели и общую личную память о подобных событиях, и эта память воздействовала на их воспоминания о каждом конкретном случае. В одном или двух случаях такие истории не имеют ярко выраженных отличительных особенностей, что позволяет предположить, что здесь они полностью сконструированы на основе общей памяти (Мк 1:23–28, Мф 9:27–31). Однако по большей части эти рассказы несут в себе специфические черты, причем не периферийные, а центральные — благодаря которым, по–видимому, они и запоминались.

(2) Важность события или его последствий. Нетрудно заметить, что большая часть событий, описанных в Евангелиях, должна была хорошо запомниться очевидцам и по этой причине: они имели для них огромное личное (и групповое) значение, были одними из самых памятных, возможно — самыми памятными событиями в их жизни. Это были ключевые вехи, определившие собой их дальнейшую жизнь — и потому ярко запечатлевшиеся в памяти.

(3) Эмоциональная значимость события для субъекта. Очевидцы евангельских событий, как мы постоянно подчеркиваем в этой книге, не были сторонними наблюдателями — они либо участвовали в происходящих событиях, либо как минимум видели происходящее с очень близкого расстояния и ощущали эмоциональную причастность к нему. Однако чувства очевидцев упоминаются в Евангелиях редко и скупо (например, Мк 9:6; 14:72 — в обоих случаях чувства Петра), поэтому не возникает вопроса о точности припоминания самих чувств. Предположение, что сильная эмоция создает яркое визуальное воспоминание основных характеристик события за счет периферийных деталей, хорошо согласуется с евангельскими повествованиями, в которых периферийные детали практически не упоминаются.

(4) Яркая образность. Ярких визуальных образов в евангельских повествованиях очень мало. Изредка встречаются они у Марка — и характерно, что из параллельных мест Матфея и Луки яркие образы обычно исчезают (например, Мк 2:4 [908] ; 4:37–38; 6:39–40; 7:33–34; 9:20; 10:32, 50; 11:4). Причина в том, что и Матфей, и Лука (Матфей в большей степени) рассказывают свои истории намного более подробно, чем Марк. Живописные детали им приходится опускать, чтобы освободить место для не–Маркова материала, который и Матфей, и Лука включают в свои Евангелия. Это просто вопрос вместимости: оба стремятся представить предания об Иисусе намного более полно, чем это сделал Марк, однако уложиться в размер обычного папирусного свитка, чтобы их книги не оказались слишком дороги и неудобны в использовании. В то же время их краткие повествования, по всей видимости, не выходят из приемлемого диапазона вариаций в устном исполнении. Отсюда вопрос: могли ли эти рассказы в устном исполнении быть длиннее и содержать больше ярких деталей, чем мы видим у Марка? [909] Рассказы Иоанна длиннее, чем типичные перикопы синоптиков, однако яркие детали встречаются у него реже, чем у Марка (например, 9:6; 11:44; 13:5; 18:18; 20:6–7, 12). Типичное для Иоанна повествование, хотя и умело построено, сосредоточено, скорее, на диалоге, чем на визуальной образности. Разумеется, яркие образы у Марка едва ли можно использовать как свидетельство его близости к показаниям очевидцев: хороший рассказчик (будь то Марк или его устный источник) вполне способен придумывать яркие детали, и вполне возможно, что подробности, не ключевые для сюжета, принадлежали вариантам устного исполнения [910] .

(5) Несущественные подробности. Несущественных подробностей в евангельских повествованиях немного. Большая часть деталей либо важна для сюжета, либо имеет богословское значение. Верно, что исследователи Евангелий обуреваемы понятным желанием в каждой подробности усматривать глубокий смысл; и вполне возможно, что в тех случаях, когда объяснения той или иной детали спорны или явно неубедительны, стоит смотреть на нее как на несущественную деталь, случайно сохранившуюся в памяти очевидца. Иногда, как в случае с «другими лодками» в Мк 4:36, ученые склонны полагать, что эта деталь пришла в Евангелие из более ранней формы повествования, в которой она имела смысл [911] . Разумеется, если уж Марк сохранял в своем повествовании несущественные подробности, он мог брать их как из показаний очевидцев, так и из других версий того же эпизода, в которых они были существенными. Однако отсутствие таких подробностей не свидетельствует против происхождения этих рассказов от очевидцев. Скорее, оно показывает, что их рассказы «приглаживались» и «причесывались» для простоты запоминания. Скорее всего, сами очевидцы исключали из своих рассказов несущественные подробности, когда формировали из них единицы традиции, удобные для воспроизведения и передачи.

(6) Точка зрения. Как мы уже отмечали, вспоминая прошлое, люди могут легко «перескакивать» с одной точки зрения на другую. Не следует ожидать постоянной точки зрения участника от тех евангельских историй, которые очевидцы формулировали для передачи, а авторы Евангелий адаптировали для нужд своего повествования в целом. В реальности точка зрения в евангельских повествованиях часто смещается. В главе 7 мы рассматривали особый феномен в Евангелии от Марка — прием, с помощью которого автор, по–видимому, старается сохранить точку зрения учеников, в особенности Петра. Однако необходимо подчеркнуть: отсутствие такого феномена в других случаях не означает, что за этими евангельскими повествованиями не лежат рассказы очевидцев. Сами очевидцы, в том числе и участвовавшие в событиях, могли рассказывать свои истории с точки зрения наблюдателя.

(7) Датировка. Событийные воспоминания, как правило, не включают в себя датировку (в отличие от времени дня и т.п. сведений, которые могут быть составной частью воспоминания), поскольку такого рода информация обычно не бывает частью непосредственного восприятия событий. В синоптических Евангелиях, хотя место действия часто указывается, евангелисты, судя по всему, не знают, в какой момент служения Иисуса происходило большинство описываемых ими эпизодов — за исключением тех, что явно относятся к началу служения или к его концу. Важно отметить, что большая хронологическая точность Евангелия от Иоанна основана на связи событий с иудейскими праздниками. Хотя этот вопрос требует дальнейшего изучения, достаточно легко увидеть, что хронологическая датировка в Евангелиях соответствует феноменам событийной памяти, в которой воспоминания включают в себя дату (абсолютную или относительную по отношению к другим событиям) лишь в особых случаях.