Иисус глазами очевидцев Первые дни христианства: живые голоса свидетелей
Шрифт:
«Пасхальный переворот» не преобразил предания до неузнаваемости, не превратил их в единообразное неисторическое целое. Допасхальные воспоминания не желают уступать свое место… Ретроспекции из послепасхального периода сосредоточены в основном на личности Иисуса и значении его смерти. Так что они ограничены определенными темами — и даже в этих сферах очень заметны «реликты» допасхального периода [924] .
Эта непрерывность традиции до и после воскресения была достигнута благодаря очевидцам, которые после воскресения сами увидели свои истории в новом свете — однако их воспоминания сохранили и стабильность, резко ограничивающую возможности дальнейшего их «приноровления» к новым интерпретациям. Мы возвращаемся к тому, о чем уже было сказано: стереотипная форма каждого предания должна была фиксироваться в памяти очевидца уже после нескольких пересказов. Относительно малое влияние интерпретаций после воскресения на форму и сюжет историй приходится объяснить тем, что эти истории сложились как рассказы очевидцев уже во время служения Иисуса — и революция в понимании этого служения после крестной смерти и воскресения мало их затронула. Очевидцы были по–прежнему здесь. Они оставались авторитетными источниками своих преданий. Яркие впечатления прошлого и убеждение, что события жизни Иисуса важны именно как реальные события, придавали стабильность их воспоминаниям и после важнейших богословских открытий древнейшей христианской церкви.
924
Theissen and Merz, The Histoncal Jesus, 100.
Замечание о свидетельских показаниях в суде
Психологи, исследующие событийную память, по очевидным причинам уделяют большое внимание свидетельским показаниям в судебных процессах [925] . Присяжные и судьи, как правило, придают показаниям свидетелей большое значение и считают их достаточно точными. Психологи, однако, стремятся показать, что это не всегда так, что показания очевидцев могут тем или иным путем вводить в заблуждение, и рекомендуют методы допроса, опознания и оценки свидетельских показаний, с помощью которых можно увеличить их точность.
925
Например, D.F.Ross, J.D.Read, and M.P.Toglia, eds., Adult Eyewitness Testimony: Cunent Trends and Developments (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); W. A. Wagenaar, "Autobiographical Memory in Court," in Rubin, ed., Remembering Our Past, 180–196; P. B. Ainsworth, Psychology, Law and Eyewitness Testimony (Chichester: Wiley, 1998). Хлесткую критику психологических исследований свидетельских показаний дает философ C.A.J.Coady в главе 15 своей книги Testimony: A Philosophical Study (Oxford: Clarendon, 1992), хотя необходимо отметить, что он ссылается только на работы до 1984 года. См. также краткие, но проницательные критические замечания у Ricoeur, Memory, 162.
Важная проблема, связанная с использованием свидетельских показаний в суде, состоит в том, что, как мы уже упоминали, событийная память обычно точна, пока речь идет о центральных событиях, но часто подводит человека в запоминании периферийных деталей. Однако в суде часто оказываются нужны именно последние: свидетелю приходится вспоминать точные слова, произнесенные несколько месяцев назад, точное время дня, узнавать голос человека, которого видел раз в жизни, или лица, промелькнувшие в толпе. Свидетель может быть совершенно посторонним человеком, у которого не было причин ни отмечать, ни запоминать требуемые подробности. Что же касается потерпевших — зачастую страх сужает их внимание: они отчетливо запоминают то, что их напугало, но не замечают и не могут припомнить периферийных подробностей. Техники допроса, особенно наводящие вопросы, могут подсказать свидетелям нужную информацию, причем свидетели будут искренне верить, что все это «вспомнили».
Однако некоторые аспекты свидетельства в суде, заставляющие психологов сомневаться в их точности, едва ли имеют отношение к тому типу свидетельства очевидцев, с которым мы встречаемся в Евангелиях. Свидетели в последнем случае — не сторонние наблюдатели, а участники событий. От них требовалось воспроизведение не периферийных деталей, а самой сути тех событий, которые они запомнили. Им не приходилось запоминать лица (что так важно в современном судебном процессе); на них не давили, требуя непременно вспомнить то, что не удавалось извлечь из памяти.
Стоит еще раз процитировать замечание Алана Беддели:
Большая часть наших автобиографических воспоминаний о прошлом достаточно свободна от ошибок при условии, что мы описываем события «с высоты птичьего полета». Ошибки начинаются, когда мы пытаемся заставить себя припомнить детали. Здесь открывается широкий простор для разнообразных искажений, связанных с собственными ожиданиями, неверными наводящими вопросами или социальными факторами — такими, как желание угодить интервьюеру или показать себя в хорошем свете [926] .
926
Baddeley, Human Memory, 222.
Свидетели, стоящие за евангельскими сообщениями, разумеется, рассказывали о том, что сами считали важным: им не требовалось заниматься кропотливой реконструкцией событий, часто ведущей к ложным воспоминаниям.
Наконец, поскольку некоторые психологические исследования памяти создают впечатление, что память в целом недостоверна, стоит процитировать также слова, которыми подытоживает свой исследовательский труд Джиллиан Коэн:
Исследователи склонны подчеркивать ошибки, возникающие при повседневном функционировании памяти. В результате создается впечатление, что память склонна ошибаться. Отчасти такое впечатление — результат исследовательской методологии. Обычно эксперимент дает больше информации, когда уровень сложности таков, что заставляет людей делать ошибки — в этом случае мы можем изучать природу ошибок и условия, их вызывающие… Разумеется, люди частенько допускают естественные ошибки и в обычных жизненных ситуациях; однако, возможно, эта методология создает отчасти искаженное представление о возможностях памяти. В повседневной жизни верное запоминание — норма, ошибки памяти — скорее, исключение. Часто мы сталкиваемся с тем, что люди помнят лица и голоса много лет, а иностранные слова или детские воспоминания — всю жизнь. Помимо таких примеров сохранения воспоминаний на протяжении очень долгого времени, часто можно встретиться с примерами запоминания очень большого объема информации на короткое время (при подготовке к экзаменам); иногда же — в случае знаний специалиста — человек способен не только запомнить большой объем информации, но и хранить ее в памяти неопределенно долгое время. Учитывая перегруженность памяти информацией, можно сказать, что в реальном мире она показывает хорошую сопротивляемость и высокую эффективность [927] .
927
G. Cohen, Memory, 222. Выражаю благодарность Малкольму Дживсу за внимательное прочтение этой главы и ценные замечания.
14. Евангелие от Иоанна как свидетельство очевидца
Свидетельство Любимого Ученика об авторстве Евангелия от Иоанна • Параллельная структура Пролога и Эпилога Евангелия от Иоанна • Соперничество Любимого Ученика и апостола Петра • Загадочные свидетели истинности Евангелия от Иоанна
Любимый ученик, «написавший сие»
В одном из Евангелий содержится указание на то, что оно не просто основано на свидетельствах очевидцев, но написано очевидцем. Это — заключительные стихи Евангелия от Иоанна:
Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его. Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг
Ученик, о котором здесь идет речь, появляется в ключевых сценах евангельского повествования анонимно, как «ученик, которого любил Иисус». На первый взгляд, в заключение Евангелия ясно говорится о том, что этот ученик и есть автор Евангелия. Именно так понимались эти слова традиционно, вплоть до нашего времени. Однако большинство современных ученых не спешат принимать данное утверждение за чистую монету. Так, часто можно услышать, что стих 24 вовсе не указывает на Любимого Ученика как на автора Евангелия. Вполне возможно, мол, что эта греческая фраза говорит о каком–то ином, не столь прямом отношении Любимого Ученика к Евангелию от Иоанна.
Этот аргумент основан на представлении о том, что греческий глагол graphein («писать») может использоваться и в «каузальном смысле», то есть означать «стать причиной написания». В таком случае нам сообщается, что ученик не «написал» это Евангелие, а «стал причиной того, что оно было написано». Свидетельства того, что этот глагол мог иметь такое значение, приводит один лишь Дж. Бернард в своем комментарии 1928 года [928] . Все остальные комментаторы, принимающие эту идею, основываются, прямо или косвенно, только на свидетельстве Бернарда. Он приводит примеры из Библии, разделяя их на две категории [929] . Первая, непосредственно относящаяся к обсуждаемому тексту, — Ин 19:19 (см. также 19:21–22), где говорится (если переводить с греческого буквально): «Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте». Вполне резонно предположить вместе с Бернардом, что «Пилат распорядился о написании titulus — но едва ли сам писал на деревянной доске». Свидетельства второй категории у Бернарда относятся к Павловым посланиям. Павел, по–видимому, обычно диктовал свои послания писцу (Рим 16:22; ср. Гал 6:11, 1 Петр 5:12) — однако он говорит о себе «я пишу» (Рим 15:15, 1 Кор 4:14; 5:9; 9:15; 14:37) [930] .
928
J. Н. Bernard, A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to St. John, vol. 2, ed. A. H. McNeile (ICC; Edinburgh; Clark, 1928) 713.
929
Кроме того, он ссылается на Суд 8:14 в Септуагинте, где текст А с большей вероятностью читается как apegrapsato.
930
Сам Бернард, однако, не ссылается на 1 Кор. — и вполне возможно предположить, что это послание Павел писал собственноручно.
Это свидетельствует лишь о том, что слово graphein могло относиться и к диктовке писцу. Многие авторы Древнего мира не брались за перо сами: письмо в те времена было сложным искусством, которое многие предпочитали оставлять профессионалам. Однако необходимо признать, что и в этом расширенном смысле слова graphein автор диктует писцу, что писать. Пилат, возможно, не сделал надпись на кресте собственными руками — однако из евангельского повествования ясно, что выбор слов для надписи принадлежал именно ему (см. 19:21–22). Разумеется, верно и то, что древний автор, как и авторы современные, мог пользоваться чьей–то помощью в работе над рукописью — не переставая при этом являться автором и считать себя таковым. Вполне возможно, что писец, записывавший под диктовку Павловы послания или другие подобные тексты, вносил в них небольшие грамматические или стилистические поправки — точно так же, как современный секретарь или редактор в издательстве правит текст, готовя его к публикации. Известно, например, что иудейский историк Иосиф Флавий пользовался услугами секретарей для улучшения стиля своих грекоязычных произведений. Однако в таких случаях автор просматривает окончательный текст, утверждает его — и несет полную ответственность за его содержание. Автор — не просто «причина написания» своей книги: он и пишет ее, только не один, а с чьей–либо помощью. Такая помощь не требует особого «каузального» значения глагола «писать».
Многие ученые, начиная с самого Бернарда, от мысли, что graphein может означать диктовку, каким–то скачком переходят к выводу, что в Ин 21:24 отражено не столь прямое отношение Любимого Ученика к тексту Евангелия, как отношение Пилата к надписи на кресте или Павла к его посланиям. Позиция самого Бернарда довольно умеренна: «Любимый Ученик — тот, благодаря кому все это написано. Однако придавал форму его рассказам, записывал их и затем публиковал не он — поэтому Евангелие и называется «Евангелием по Иоанну»» [931] . Что означает у Бернарда «придавал форму» — не очень понятно; однако эту мысль пространно развивают другие ученые. Готлоб Шренк в чрезвычайно влиятельном «Богословском словаре Нового Завета» приводит свидетельство из Павла о том, что graphein может относиться к диктовке, и затем продолжает:
931
Bernard, A Critical and Exegetical Commentary, 713.