Чтение онлайн

Приведем результаты двух исследований, показывающие, каким образом некоторые факторы, обеспечивающие запоминаемость, действуя вместе, улучшают запоминание определенных событий:

Эти исследования показывают, что факторы, перечисленные нами ранее — неординарность события, его значимость, неожиданность, яркость, частое повторение, — часто встречаются вместе, что затрудняет оценку сравнительной значимости каждого из них.

В этом разделе мы более внимательно рассмотрим интерпретативные структуры, характерные для любых событийных воспоминаний (как и вообще для всех типов памяти, хотя и в разной форме). Уже во время восприятия и переживания событий мы их структурируем, отбираем, упорядочиваем, ищем в них смысл и значение; но еще более верно это для воспоминания и пересказа. Стремясь понять, как это происходит, психологи предполагают, что в нашей памяти уже существуют когнитивные структуры, используемые для упорядочивания и интерпретации новых данных, которые мы воспринимаем и затем вспоминаем. Бартлетт, первопроходец современной психологии в этом и во многих других отношениях, использовал для обозначения ментальной модели, сформированной сознанием как средство своего рода дистилляции информации, приобретаемой нами в постоянном повседневном опыте, термин «схема». В своем знаменитом исследовании того, как разные респонденты через различные промежутки времени воспроизводят один и тот же сюжет («Война призраков»), он обнаружил, что в ходе нескольких репродукций проводится «рационализация» сюжета, по большей части бессознательная. Те черты и детали рассказа, которые кажутся респондентам непонятными или противоречащими другим данным, опускаются или адаптируются; в рассказе появляются связки, объяснения и дополнения [891] . Бартлетт объясняет это тем, что субъект осмысляет материал, нормализуя его согласно уже присутствующим в его памяти ментальным моделям, которые Бартлетт называет «схемами» [892] . В исследованиях, развивающих эту тему, для различных типов схем используются разные названия: «сценарии» — схемы событий и сюжетов, «контекстуальные рамки» [893] — схемы знаний о местах и предметах [894] .

Говоря о запоминании событий, необходимо обратить особое внимание на наши сюжетные схемы, извлекаемые не столько из непосредственного восприятия событий, сколько из чтения и слушания историй и бессознательного усвоения повествовательных структур, обычно использующихся при пересказе любой осмысленной истории, реальной или вымышленной [895] . Некоторые из таких повествовательных структур свойственны многим культурам, другие — специфичны для той или иной культуры. И при восприятии, и при воспоминании мы постоянно нарративизируем свой опыт — отбирая, объясняя, устанавливая связь — так что подобные повествовательные структуры превращаются в устоявшиеся схемы нашей памяти. Единственный доступный нам способ найти смысл происходящих событий — превратить их в «историю». Это часть поиска смысла (того, что Бартлетт называл «работа над смыслом»), необходимого элемента работы памяти.

Однако здесь сразу необходимо упомянуть и исправить две ошибки.

Первая из них — представление, что мы якобы загоняем свои воспоминания в прокрустово ложе неких узких априорных рамок. Нарративные структуры очень гибки и обладают почти бесконечной приспособляемостью. Более того: самыми интересными повествованиями зачастую оказываются те, в которых неожиданные или уникальные события разрушают основанные на схемах ожидания слушателей (а поначалу и рассказчиков). Однако такие сюрпризы становятся возможны лишь потому, что в целом повествование следует неким хорошо известным нарративным условиям. Мы можем заметить и оценить странность лишь в контексте более ординарного и знакомого, на фоне которого странность резко выделяется. Наиболее яркий пример такого «взрыва схемы» — «странные», загадочные воспоминания, противоречащие повседневному опыту и отчетливо сохраняющиеся в памяти именно потому, что сопротивляются попыткам индивида уложить их в обыденные смысловые конструкции. Такое «загадочное» воспоминание преследует субъекта и требует истолкования, демонстрируя как свойственную человеку потребность познавать мир путем поисков его смысла, так и нечто противоположное — примат непосредственного воспоминания над его осмыслением.

Вторая ошибка, тесно связанная с первой — представление, что использование повествовательных схем для упорядочивания событий при их восприятии и воспоминании якобы неизбежно искажает реальность, как если бы мы навязывали материалу структуры, совершенно ему чуждые. Верно ли, что схемы преграждают нам доступ к тому, что происходит в реальности? Напротив: схемы–то этот доступ и обеспечивают! Как пишут Брюнер и Фелдман, «нарративные образцы не "становятся на пути" точных автобиографических сообщений или интерпретаций, но, скорее, создают контекст, необходимый для их понимания и пересказа» [896] . Разумеется, достаточно часто при этом возникают неверные упрощения и искажения; однако хорошо известно и то, как их находить и исправлять. Мы знаем, что абсолютно точного сообщения о каком–либо событии быть не может; но знаем и то, что бывают сообщения более и менее точные, в большей или меньшей степени отвечающие реальным очертаниям того события, о котором мы хотим рассказать. Теория схем вовсе не утверждает, что памяти нельзя доверять, не растворяет память в постмодернистском эпистемологическом скептицизме. Более того: когда схемы в поисках смысла событий выходят за пределы эмпирически верифицируемого — это не значит, что при этом они неизбежно отвергают или искажают эмпирическую реальность.

Имплицитно мы уже подняли проблему социального контекста индивидуальной памяти. Сейчас нас интересует не понятие коллективной памяти (подробно обсужденное в предыдущей главе), а лишь неизбежный социальный контекст индивидуальных воспоминаний [897] . «Невозможно оторвать акт воспоминания от акта коммуникации, — пишут Херст и Мэньер. — Воспоминания не всплывают из глубин какого–то личного склада в голове, а вырастают из желания рассказать о своем прошлом другим людям» [898] . Впрочем, здесь уместнее сказать не «не… а», а «и… и». Именно желание или необходимость коммуникации извлекает воспоминания из «складов» нашей памяти. Точнее, так происходит не всегда — но очень часто. Иногда воспоминания приходят к нам спонтанно и без цели, иногда мы предаемся воспоминаниям только ради собственных целей (например, чтобы убить время) — но по большей части мы вспоминаем прошлое, чтобы рассказать о нем другим. Часто именно разговор с другими стимулирует наши воспоминания. Чтобы сообщить наши воспоминания другим, их необходимо оформить в виде социально приемлемых «сценариев».

Социальное начало влияет на наши воспоминания на всех стадиях. Воспринимая и запоминая свои впечатления, мы уже оформляем их в соответствии со смысловыми структурами, естественными для нас постольку, поскольку они естественны для нашего общества. Даже вспоминая что–либо наедине с собой, мы формируем свои воспоминания в виде «истории», которую рассказываем самим себе — и те смысловые и повествовательные структуры, которые мы при этом используем, даже в индивидуалистической культуре современного Запада не принадлежат только нам самим. Даже то, что мы рассказываем самим себе, формируется в соответствии с дискурсивными правилами, принятыми в нашем обществе. Чем больше мы пересказываем свои воспоминания другим — тем больше сценариев, ожиданий, задач нашего социального контекста задействуем при их интерпретации. Многие психологические исследования памяти, сосредоточенные на «индивидуальных схемах», склонны недооценивать или игнорировать эту сторону дела; однако в некоторых работах демонстрируется более социально ориентированный подход, учитывающий фактическую неотделимость индивидуальной идентичности от групповой [899] .

Необходимо отметить еще два аспекта формирования воспоминаний как осмысленных сюжетных историй. Воспоминание представляет собой некий перекресток: его можно определить как встречу фактов с их значением и в то же время как взаимодействие прошлого и настоящего. Для первого принципиально важно то, что Джон Робинсон называет «перспективой от первого лица»:

Робинсон придерживается индивидуалистического подхода, поэтому, верно отмечая, что разные люди могут по–разному воспринять и запомнить одно и то же событие, пренебрегает возможностью формирования общего смысла воспоминания для нескольких человек, воспринимающих и вспоминающих вместе [901] . «Перспективу от первого лица» он понимает как «я» — перспективу, без оглядки на возможную «мы» — перспективу. В случае группового переживания и воспоминания необходимо учитывать взаимодействие «я» — перспективы и «мы» — перспективы. Однако проведенное Робинсоном разграничение между перспективой от первого и от третьего лица верно и достаточно важно.

Эти две категории можно назвать также точкой зрения участника и точкой зрения наблюдателя; здесь можно вспомнить, что именно первый тип свидетельства очевидцев особенно ценили античные историки, поскольку он давал доступ к «инсайдерской информации», которой посторонний наблюдатель владеть не мог. Мы уже отмечали, что точка зрения участника позволяет верно передать «суть» вспоминаемого события, даже если детали воспоминания неточны. Робинсон и другие психологи, стремящиеся утвердить важность субъективной (от первого лица) перспективы, делают верные замечания о неадекватности упрощенного модернистского противопоставления объективных фактов и их субъективного переживания: