Чтение онлайн

Издохшая оса валялась на тарелке с пирожным.

– Девчонка постоянно выкидывает фокусы, когда Гедимин приезжает, – устало объявил Павел Черветинский Комаровскому, наблюдая за происшествием за столом. – Ей всегда надо быть в центре его внимания. И это сейчас – когда она еще ребенок. Что будет дальше?

– Женщины непредсказуемы. – Евграф Комаровский все держался с ним своего жандармского тона. – Не знаешь порой, как с ними вести себя. Нервы сплошные. Вот и в вашем случае, как я узнал, когда вы везли к себе в поместье некую Скобеиху из трактира – даму приятную во всех отношениях и веселую, вы вдруг вспылили, вспыхнули как порох и выкинули ее посреди дороги из тарантаса. Она там пьяной валялась, и на нее напал здешний насильник-душегуб. Что произошло? Чем она вас так разгневала тогда?

Павел Черветинский вновь залился краской.

– Это Скобеиха вам рассказала? Она сама виновата – напилась, как свинья. Я не выношу пьяных баб. Это оскорбительно, это низводит женщину до уровня животного. Мы с ней условились в трактире, я заплатил ей немалые деньги за ночь. Ну, вы понимаете, граф, о чем я – зов плоти силен. Мы с ней уговорились, я рассчитывал на нее. А она напилась, как сапожник. Когда я стал ее укорять, она сама набросилась на меня, словно фурия – оскорбляла, попрекая меня болезнью, которая и так… для меня великая беда и расстройство. Я не выдержал сего, остановил тарантас и высадил ее на дороге. Конечно, если бы я только мог предположить, что подвергаю этим сию распутную бабу опасности, я бы никогда такого не сделал. Я сожалею о случившемся.

– Хотите, мой друг герр Гамбс, управляющий Посниковой, осмотрит вас? – Евграф Комаровский разом смягчился, сменил тон. – Он учился на медицинском в Гейдельберге, и у него к лечебному делу талант во многих сферах. Он когда-то исцелил меня от сильной горячки, фактически жизнь мне спас.

– Ах, ваше сиятельство, сколько врачей меня смотрели. – Павел Черветинский тоже смягчился. – Все без толку. И все их снадобья – мази, притирания… Ничего не действует. У меня это с детства. Наверное, сие неизлечимо.

– Судя по вашему лицу, мадемуазель Клер, дрянь клубника у них в Ново-Огареве. Да и бог с ней, – усмехнулся Евграф Комаровский, когда они покидали поместье маленькой Лолиты Флорес Кончиты Дианы.

Клер помалкивала – после того что они слышали от Павла Черветинского, их прямой путь лежал в соседнее Усово к белошвейке и ее детям. Однако граф медлил. И Клер решила, что в такой непростой ситуации выбор за ним. Впрочем, они куда-то катили в своем экипаже – Комаровский назвал денщику место по-русски, но это было точно не Усово, где проживали мятежная белошвейка и ее семейство. Клер хотела даже предложить графу, чтобы она сама поговорила с женщиной, но вспомнила про свой ломаный русский – мало что узнаешь, спотыкаясь через каждое слово. Графу все равно придется присутствовать при разговоре, переводить.

Впереди показался кривой бревенчатой домишко – изба, как называли такое строение русские, иногда даже избушка на курьих ножках, что Клер, обожавшую новые русские слова, всегда умиляло. За избушкой располагались ульи, старик-пасечник вышел их встречать, сорвав с головы кудлатый меховой треух (это летом-то, в жару!) и кланяясь в пояс.

– Нам надо определиться с дальнейшим, – сообщил Комаровский Клер нейтральным деловым тоном. – Я денщика пошлю с запиской в Одинцово – пусть снарядят срочно фельдъегерей в губернское присутствие и жандармское управление. Необходимо узнать все детали убийства барина Арсения Карсавина тринадцать лет назад – что точно произошло, кто конкретно из крепостных его убил и где они сейчас. Пока письма пишу – отведаем меда свежего липового и отдохнем.

Они расположились за деревянным столом под липой, вдали от ульев. Пасечник принес им миски темного густого меда с сотами, деревенский серый хлеб и желтое масло, растаявшее в горшочке от жары.

– Русская крестьянская сласть. – Евграф Комаровский наполнил глиняную миску Клер сотами, истекающими медом, отрезал ей краюху хлеба. – Милости прошу, мадемуазель, откушать.

Она откушала – божественно! Комаровский навалил себе целую миску медовых сот. И столько же положил денщику Вольдемару, плюхнувшемуся на траву чуть поодаль под кустом бузины. Они все вооружились деревянными ложками и начали есть мед – Клер лишь дивилась, какой же граф сладкоежка! Кто бы мог подумать!

Уплетая мед, Евграф Комаровский одновременно писал свои записки-приказы (писчую бумагу и походную чернильницу с перьями он достал из жестяного несессера – в экипаже возил с собой). И Клер подумала – в этом мы с ним похожи, пишем оба на ходу, «на коленке» порой, только вот мой дневник дома остался, потому что в ридикюле нужно место для французского пистолета без пуль. И еще она подумала – тогда в беседке перед нападением она выложила дневник и чернильницу на перила. Но очнувшись у себя в комнате, нашла все вещи на комоде. Значит, это он, граф, все забрал оттуда и вернул ей – дневник, который был ей так дорог.

– Павел Черветинский страдает кожным недугом, – заметил Комаровский, покончив с письмами, и вручил их денщику. – Когда такая напасть, с женским полом трудно договориться, просто беда. Самое простое предположение, что именно он на женщин в округе нападает, потому что естественным путем ему удовлетворить свои потребности трудно. Однако это слишком уж прямолинейно. Так, на виду у всех? Хотя подозрения против него серьезные – достаточно на него посмотреть. Но мы слышали, что его короста с дамами, подобными Скобеихе, общаться не мешает – за деньги они рады стараться. И среди этих шалав барвихинских он весьма популярен. Ореол же героя войны с французом и награда от фельдмаршала делают его интересным и в глазах местных барышень. Однако сердце женское – воск. Слышали французскую сказку про красавицу и чудовище?

Клер кивнула. Пасечник принес им кувшин ягодного взвара – и Комаровский наполнил их глиняные кружки до краев. Клер переела сладкого, однако она знала – чая им на пасеке не подадут. Чай в России дорог, и крестьяне его пьют по праздникам, не то что господа, а ягод летом полно, поэтому все в деревнях варят взвары – компоты. И еще пьют квас, от которого ужасно расстраивается пищеварение.

– Мадемуазель Клер, а с кем еще из окрестных помещиков вы успели познакомиться? – спросил Евграф Комаровский, прихлебывая ягодный взвар и отправляя в рот ложку меда. – Помимо братьев Черветинских?

– Я здешнее общество видела лишь однажды на музыкальном вечере в имении. Юлия позвала гостей – она ведь не посещала Иславское годы, пока муж ее болел, а после его смерти уехала в Италию с детьми. Ее долго не было в Иславском, и она решила устроить тот музыкальный вечер-прием и попросила меня петь на нем, – вспоминала Клер. – Собралось много народу. Ее тетка, мадам Фонвизина, у которой сейчас дети гостят, приехала к нам из Бронниц с кучей родственников – кузин, кузенов Юлии, со своими компаньонками, гувернантками, внуками. А из местных помещиков, кроме братьев Черветинских, были еще двое. Мне их представили.

– Расскажите мне о том вечере, пожалуйста, – попросил Комаровский.

Музыкальный вечер… Начало июня – вечерние сумерки, наливающиеся темнотой ночи. Свечи в гостиной и на открытой веранде, вокруг огоньков белые мотыльки, в столовой слуги накрывали на стол к парадному ужину. На диванах и в креслах большой гостиной расположилось все общество. Клер у рояля перебирала ноты и показывала гувернантке-француженке, приехавшей вместе с внуками мадам Фонвизиной, партитуры – то, что она собиралась петь. Арию Розины из «Свадьбы Фигаро» Моцарта и романсы – французские и тот новый модный русский, столь популярный в нынешнем сезоне – «Черная шаль». Его мгновенно перевели на французский язык, но русские стихи написал знаменитый поэт Пушкин, про которого все говорили, что он разгневал царя своими вольнодумными стихами и отправился в ссылку.