Чтение онлайн

Полковник Саблуков неожиданно получает приказ дежурить по полку, в то время как его эскадрон должен заступить в караул. Он разыскивает великого князя Константина, шефа полка, чтобы доложить ему об этом, но не находит.

Генерал Беннигсен собирается покинуть столицу. На Невском он "случайно" встретил Платона Зубова, который просил его зайти потолковать. Беннигсен соглашается. "Я согласился, - пишет он, - еще не подозревая, о чем может быть речь, тем более что я собирался на другой день выехать из Петербурга в свое имение в Литве. Вот почему я перед обедом отправился к графу Палену просить у него, как у военного коменданта, необходимого мне паспорта на выезд. Он отвечал мне: "Да отмените свой отъезд, мы еще послужим вместе, - и добавил: - Князь Зубов скажет вам остальное". Я заметил, что он все время был смущен и взволнован. Так как мы были связаны дружбой издавна, то я впоследствии очень удивился, что он не сказал мне о том, что должно было случиться..."

Не оставляя мысли об отъезде, генерал Беннигсен отправился к Обольянинову, чтобы проститься, и "оттуда часов в 10 приехал к Зубову".

Из окна кабинета Павел видит группу офицеров, прогуливающихся в парадной форме и лентах. Он просит директора и устроителя Павловска К. Кюхельбекера пойти узнать: "что значит это собрание?"

"Пользуются хорошею погодою, - ответил Кюхельбекер, возвратясь к царю.
– Прогуливаются".

Поэт В. К. Кюхельбекер рассказывал Н. А. Маркевичу, как его отец "в последние дни жизни императора Павла вошел в случайную милость царскую и чуть не сделался таким же временщиком, как Кутайсов. Павел уже не мог обходиться без него".

В восемь часов вечера полковник Саблуков прибыл во дворец для доклада Константину. Но его не пускают к великому князю, ссылаясь на то, что он находится под арестом. Саблуков, сказав, что он дежурный по полку, прошел в кабинет и застал Константина в сильном волнении. Через несколько минут появился Александр, имевший вид "испуганного, крадущегося зайца".

"Вдруг, - пишет Саблуков, - дверь отворилась и появился государь в сапогах со шпорами, со шляпой в одной руке и с палкой в другой и направился, как на параде, прямо к ним. Александр побежал в свои покои, Константин словно окаменел на месте, опустил руки и имел такой вид, будто стоит безоружным перед медведем. Я обернулся и передал государю мой доклад о состоянии полка. Государь сказал: "Ты дежурный?" - дружелюбно кивнул и вышел. Тотчас Александр заглянул в комнату.

– Ну, брат, что ты на это скажешь?
– спросил Константин.
– Разве я не говорил тебе, что он (указывая на меня) не будет бояться?

Александр спросил меня, неужели же я не боюсь государя.

– Нет, - сказал я.
– Я исполняю свой долг и боюсь только моего шефа великого князя Константина.

– Иди домой и будь насторожен, - сказал Константин.

Вернулся я домой смущенным и преисполненным дурных предзнаменований..."

Ужин, как обычно, начался в половине девятого. Стол был накрыт на 19 персон. Среди приглашенных был и М. И. Кутузов, к которому Павел благоволил, с дочкой Прасковьей, фрейлиной, впервые присутствующей за императорским столом. Вошел Павел. Порывистым движением он протянул камер-лакею шляпу, оглядел присутствующих и сел на свое место посередине стола. Справа от него сели Александр с женой Елизаветой Алексеевной, за ней Мария Павловна, будущая герцогиня Сакен-Веймарская, покровительница великого Гёте. Слева от Павла села Мария Федоровна, за ней Константин с женой Анной Федоровной. По эту же сторону стола сели три статс-дамы Пален, Ливен и Ренне. Остальные приглашенные разместились на противоположной стороне. Павел был оживлен и весел. Впервые поданный к столу фарфоровый сервиз с видами Михайловского дворца вызвал у него настоящий восторг: "Государь был в чрезвычайном восхищении, многократно целовал рисунки на фарфоре и говорил, что это был один из счастливейших дней в его жизни". Хорошее настроение хозяина передалось и окружающим все наперебой восхищались сервизом и дворцом. Лишь один Александр не принимал участия в разговоре, сидел насупившись, мрачнее тучи.

Князь Н. Б. Юсупов, пушкинский "вельможа", участник последнего ужина императора, вспоминал: "Во время ужина великий князь Александр Павлович был молчалив и задумчив; император Павел, напротив того, был чрезвычайно весел и разговорчив. Заметив, что великий князь Александр Павлович не в обыкновенном расположении духа, император спросил у него: "Сударь, что с вами сегодня?"

– Государь, - отвечал великий князь, - я чувствую себя не совсем хорошо.

– В таком случае обратитесь к врачу и полечитесь. Нужно пресекать недомогание вначале, чтоб не допустить серьезной болезни.

Великий князь ничего не отвечал, но наклонился и потупил глаза. Через несколько минут великий князь Александр чихнул. Император сказал ему:

– За исполнение всех ваших желаний".

О драматичности ситуации, сложившейся за столом, рассказывает В. Н. Головина: "Отец и сын сидели рядом за столом... Император думал, что его сын покушается на его жизнь; великий князь считал себя приговоренным к заключению своим отцом".

М. И. Кутузов: "После ужина император взглянул на себя в зеркало, имевшее недостаток и делавшее лица кривыми. Он посмеялся над этим и сказал мне: "Посмотрите, какое смешное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на сторону". Это было за полтора часа до его кончины.

Своему близкому другу И. М. Муравьеву-Апостолу, отцу будущих декабристов, Кутузов добавил, что разговор шел о смерти. "На тот свет идтить - не котомки шить", - были прощальными словами Павла I Кутузову".

Осведомленный вельможа князь С. М. Голицын рассказывал: "Ужин, как обыкновенно, кончился в половине десятого. Заведено было, что все выходили в другую комнату и прощались с государем, который в десять часов бывал уже в постели. В этот вечер он также вышел в другую комнату, но ни с кем не простился и сказал только: "Чему быть, того не миновать". Вот такое предчувствие имел император Павел".

Без четверти десять к дежурившему по полку Саблукову прибыл фельдъегерь императора с приказанием немедленно прибыть во дворец. "Такое распоряжение всегда считается серьезным и принимается за дурной знак, пишет Саблуков.
– Корнет Андреевский, стоявший на часах, сказал мне, что не произошло ничего особенного, что государь у государыни, три раза проходил мимо караула, и каждый раз очень ласково кланялись. В 16 минут одиннадцатого в прихожей появился государь в чулках и башмаках. Он только что отужинал. Его собачка шпиц бежала впереди; за государем следовал генерал-адъютант Уваров. Государь подошел прямо ко мне и сказал мне по-французски:

– Вы якобинец?

– Точно так, ваше величество.

– Не вы сами, а ваш полк?

– Я - пожалуй, но относительно полка вы заблуждаетесь.

– Я знаю, что лучше, караул должен удалиться.

Я скомандовал "Направо марш", и корнет Андреевский удалился со своими солдатами. Затем государь начал говорить со мною по-русски и повторил, что мы якобинцы. Я возражал с живостью и отвергал подобное обвинение. Он оставался при том, что ему лучше знать, и прибавлял, что отдал приказ выслать полк из города и распределить по деревням. При этом очень дружески сказал мне:

– Ваш эскадрон будет послан в Царское Село. Два бригад-майора будут провожать полк до Седьмой версты. Распорядитесь, чтобы в четыре часа утра все готовы были вместе со своими пожитками.

Потом он обратился к своим двум камер-гусарам и сказал, указывая на дверь своей спальни:

– Вы оба будете стоять здесь на часах.

Уваров все время стоял сзади царя с глупым лицом и улыбался. Государь поклонился особенно любезно и пошел в свою комнату. Я вернулся домой и передал генералу Тормасову, к его великому изумлению, приказ государя относительно полка, потом сел в кресло и предался моим мыслям..."

"Царь закрывает внешнюю дверь; караульный солдат Агапеев припомнит, что царь молился у иконы в прихожей". "Впрочем, еще миг подождем закрывать эту дверь: появляется лейб-медик Гриве, дает императору какое-то питье (царь вызвал его и для того, чтобы поговорить о больном генерал-лейтенанте Ливене). Несколько дней спустя рассказ медика попадает в секретную депешу британского агента Росса: доктор поведал о подозрительности царя, особенно усилившейся "в последние девять дней". Вечером 11 марта царь не скрывал своих подозрений и против Гриве: пока тот взбалтывал лекарство, царь прошел до конца комнаты и, круто повернувшись, пристально глядя, сказал: "Кстати, мой дорогой, вашу совесть не мучит то обстоятельство, что вы лечите врага ваших соотечественников?" Доктор отвечал, что любой человек его профессии "не имеет другой цели, кроме лучшего выполнения долга человечности". Павел был этим удовлетворен и, обняв доктора, сказал: "Я не сомневаюсь и не сомневался никогда".