Чтение онлайн

Через четверть часа я уже был на месте. Филиал «Кружки и кости» в рабочем посёлке представлял собой приземистое бревенчатое здание с широким крыльцом и вывеской, на которой полу-обглоданная говяжья кость соседствовал пивной кружкой, увенчанной шикарной белоснежной пеной. Сейчас перед входом толпились зеваки, а двое стражников оттесняли их от дверей.

Внутри меня встретил хаос. Перевёрнутые столы валялись посреди зала, словно выброшенные штормом на берег корабли. Разбитые стулья, осколки посуды, лужи пролитого пива. И кровь — тёмные пятна на досках пола, размазанные следы на стенах, бурые отпечатки ладоней на опрокинутой стойке. Воздух пропитался запахом перегара, пота и железа.

Демид Могилевский стоял посреди этого разгрома, скрестив руки на груди. При моём появлении он выпрямился и коротко кивнул. Его суровое обветренное лицо с тронутыми сединой висками было непроницаемым, но в ледяных глазах читалась усталость человека, которому пришлось разнимать озверевших людей.

— Докладывай, — велел я, обходя перевёрнутый стол с торчащими вверх ножками.

— Местные охотники сцепились с рязанскими каменщиками, — начал Могилевский, сверяясь с записями в потрёпанном блокноте. — Митяй и его компания, да рязанцы. Двадцать человек в общей сложности. Началось с оскорблений около десяти вечера, к полуночи дошло до ножей. Трое в больнице: двое с ножевыми ранениями, один с разбитой головой. Ещё двоих с сотрясениями отправили домой под присмотр родных. Остальные отделались синяками, выбитыми зубами и ушибами. Все участники драки арестованы и доставлены в цитадель.

Я присел на корточки возле особенно крупного кровавого пятна. Судя по количеству — кого-то здесь серьёзно порезали.

— Свидетели?

Демид указал на группу людей, жавшихся к дальней стене под присмотром стражника. Молодой мужчина лет двадцати пяти с жидкой бородкой — сын трактирщика Харитонова, управлявший этим филиалом — нервно переминался с ноги на ногу. Рядом с ним стояли несколько посетителей — кто в рабочей одежде, кто в простых рубахах.

Я подошёл к ним и задал простой вопрос:

— Кто первый начал?

Ответы посыпались наперебой, и каждый противоречил предыдущему. Местный мужик с синяком под глазом, видимо, получивший свою долю в общей свалке, заявил:

— Рязанцы первые начали, Ваша Светлость! Говорили, что мы дикари из болота, что без них тут бы до сих пор в землянках жили.

Молодой парень с рязанским говором тут же перебил:

— Враньё! Эти деревенщины нас провоцировали с самого начала. Обзывали понаехавшими уродами, говорили, что мы их хлеб отбираем.

Сын трактирщика только разводил руками, бормоча что-то о том, что он пытался всех успокоить, но куда там — словно бешеные псы сцепились.

Демид наклонился к моему уху и произнёс негромко:

— Мои ребята порасспрашивали. Митяй и ещё двое были заводилами с нашей стороны. С рязанской — некий Игнат, каменщик. Он первым за нож схватился, но его спровоцировали.

Я кивнул и направился к выходу. Здесь я узнал достаточно — или, вернее, понял, что правды от свидетелей не добиться. Каждый видел то, что хотел видеть, и запомнил то, что подтверждало его картину мира.

В тюремных камерах цитадели было прохладно и сыро. Светокамни в железных держателях бросали ровный свет на каменные стены. Я прошёл мимо ряда решёток, пока не нашёл нужных.

Митяй сидел на деревянной лавке, прислонившись спиной к стене. Его лицо представляло собой сплошной синяк — распухший нос, рассечённая бровь, заплывший глаз. Кровь из разбитой губы уже засохла тёмной коркой. Напротив, в соседней камере, сидел рязанец Игнат — широкоплечий мужчина лет тридцати с перевязанной рукой. Повязка пропиталась кровью, и было видно, что рану наспех обработали прямо здесь, не отправляя в лазарет.

Оба молчали. Не смотрели друг на друга, не смотрели на меня.

Я остановился между их камерами и позволил Императорской воле просочиться в голос — не давящей силой, не принуждением к подчинению, а мягким, но неодолимым побуждением говорить правду. Не для наказания. Для понимания.

— Почему? — спросил я негромко.

Тишина длилась несколько секунд. Потом Митяй поднял голову, и в его здоровом глазу полыхнула застарелая обида, которую он больше не мог держать внутри.

— Они думают, что они тут хозяева, — выдавил он сквозь разбитые губы. — Живут в нашем остроге. Едят нашу еду. Получают больше нас за ту же работу. А мы для них — мусор под ногами. Грязь деревенская. Шелупонь!

— Сегодня днём я объявил о надбавках для местных, — напомнил я. — О доплате за снесённые дома. О дополнительных сотках для каждой семьи старожилов.

Митяй криво усмехнулся разбитыми губами:

— Помню. Только… — он замолчал, подбирая слова. — Дело не в деньгах, князь. Дело в том, как они на нас смотрят. Сверху вниз. Словно мы тут не жили, пока они ещё под стол пешком ходили.

Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости и чего-то ещё — чего-то похожего на отчаяние.

— Мой прадед строил эту деревню. Мой отец защищал её от Бездушных. Я сам десять лет охотился в этих лесах, рисковал шкурой каждый день. А теперь приезжают какие-то рязанцы и говорят мне, что я нелюдь болотная. Какая разница, сколько мне доплатят, если меня за человека не считают?!

Я смотрел на них обоих — на Митяя с его разбитым лицом и застарелой обидой, на Игната с его перевязанной рукой и усталым непониманием — и понимал: драка лишь подтвердила масштаб накопившихся противоречий.

Я выслушал старожилов, пообещал деньги и землю, произнёс правильные слова. А через несколько часов двадцать человек едва не убили друг друга в трактире.

Деньги и земля — это фундамент. Без них никакого примирения не выстроишь. Но одним фундаментом дом не заменишь. Застарелые обиды не исчезают за один день, и эта драка была тому доказательством.

Тихон сказал мне прямым текстом: «Мы против того, чтобы нас за людей второго сорта держали». Материальные меры я объявил. Теперь нужно что-то большее.

Митяй и такие, как он, боялись потерять свой мир. Тот мир, где они были хозяевами своей земли, где их имена что-то значили, где могила деда находилась в двух шагах от родного дома. Город наступал на этот мир, поглощал его, переваривал — и создавал на его фундаменте что-то новое, незнакомое, чужое. Никакими рублями этот страх не заглушить.

А Игнат и другие приезжие обижались на враждебность, которой не заслужили. Они не отнимали ничьей земли, не выгоняли никого из домов — они просто приехали работать, строить, жить. И вместо благодарности получали презрение и ненависть.