Чтение онлайн

У стены Павел Одинцов, уже забравшийся на вершину, опустил взгляд на застрявшего внизу Фёдора. Лицо боярина исказилось от ярости:

— Живее! Ты нас тормозишь, холоп!

Фёдор поднял на него измученные глаза. Его руки дрожали, пальцы скользили по камню, не находя опоры.

— Стараюсь… — прохрипел он.

Внезапно рядом с Павлом оказался Андрей Воскобойников, невысокий, крепко сбитый. Его локоть врезался в бок Одинцову, едва не сбросив того с вершины.

— Заткнись, — бросил Воскобойников и, не дожидаясь реакции, перегнулся через край стены к Фёдору. — Давай руку.

Он ухватил простолюдина за запястье и потянул вверх. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он не отпустил, пока Фёдор не перевалился через край.

Другие бояре, увидев это, замерли на мгновение. Кто-то из них презрительно фыркнул, но потом высокий парень из рязанского рода молча подал руку следующему отстающему. За ним — ещё один. И ещё.

Последние метры дистанции они преодолевали вместе — аристократы поддерживали простолюдинов, те, в свою очередь, помогали уже выдохшимся боярским детям.

Финишная черта. Дубинин смотрел на часы.

— Четырнадцать минут пятьдесят три секунды.

Он обвёл взглядом распластавшихся на земле студентов — грязных, измочаленных, хватающих ртом воздух. И впервые за всё утро на его изрытом оспинами лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Наконец-то поняли, недоумки. Вы — не тридцать человек. Вы — ОДНА КОМАНДА, а значит, не совсем черви. Может, из вас и выйдут солдаты.

Павел Одинцов, всё ещё лежавший на спине и глядевший в небо, выдавил сквозь тяжёлое дыхание:

— Маги, старшина. Мы — маги.

Дубинин развернулся к нему:

— Боевые маги — это солдаты, студент. Запомни!

И зашагал прочь, не оглядываясь. Помощники-инструкторы молча последовали за ним.

Тишина повисла над полигоном, нарушаемая только тяжёлым дыханием измученных студентов. Они лежали вповалку — бояре и простолюдины вперемешку, одинаково грязные, одинаково измотанные. Различия в происхождении, казавшиеся такими важными час назад, сейчас не значили ровным счётом ничего.

Фёдор повернул голову к Павлу, лежавшему рядом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Одинцов поморщился, словно от зубной боли. Потом выдохнул:

— Ага. В следующий раз… беги быстрее.

Фёдор усмехнулся с неожиданным сарказмом:

— Постараюсь, барин.

Боярич снова поморщился, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то иное — не раздражение, а скорее неловкость.

— Не называй меня так. Меня Павел зовут.

Я наблюдал за всем этим с холма, где утренний ветер трепал полы моей одежды. Рядом стоял ректор Карпов.

— Не думал, что это сработает, Прохор Игнатьевич, — признался Леонид Борисович, глядя вниз, на распластавшихся студентов.

— Дубинин знает своё дело, — ответил я. — Они бы ещё неделю держались особняком. Косились друг на друга, сидели за разными столами, делили мир на «своих» и «чужих».

Внизу кто-то из боярских детей подал руку Фёдор, помогая подняться. Простолюдин принял помощь без прежней настороженности.

— А сейчас… — я позволил себе лёгкую улыбку, — сейчас они начинают понимать, что такое боевое братство. Что в бою не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Важно только одно — прикроет ли тебя товарищ, когда придёт время.

Карпов задумчиво погладил бороду:

— Жёсткий метод.

— Единственный, который работает, — возразил я. — Слова ничего не изменят. Совместные лекции — тем более. Только общий враг и общее испытание, которое невозможно пройти в одиночку.

Внизу студенты медленно поднимались, отряхивая грязь с одежды. Я видел, как Воскобойников что-то говорит Одинцову, и тот — впервые за всё время — слушает без презрительной гримасы на лице.

Академия справлялась со своей задачей, медленно, но верно переплавляя чужих друг другу в прошлом людей в нечто большее.

Главная площадь Угрюма постепенно заполнялась народом. Утреннее солнце освещало каменные фасады зданий, которые ещё год назад были пустырём на краю Пограничья, а теперь образовывали центр растущего города. Я стоял у края помоста, наблюдая за собирающейся толпой и размышляя о том, что собирался сделать.

Огнев получил дворянство после Гаврилова Посада — награда за конкретный подвиг, единичный случай, исключение из правил. Сегодня я планировал создать систему. Не одноразовый жест щедрости правителя, а новый порядок вещей, который будет работать поколениями.

Столбовое дворянство передаётся по крови. Родился в нужной семье — и ты дворянин независимо от того, что сделал и сделал ли вообще. Можно прожить всю жизнь, не совершив ничего достойного упоминания, и всё равно носить титул, который твои предки заслужили пять веков назад. Служилое дворянство — совсем другое дело. Титул живёт, пока человек служит, и умирает вместе с отставкой без уважительной причины. Дети унаследуют его только в том случае, если сам дворянин дослужится до наследуемого дворянства, в противном случае им самим придётся доказывать своё достоинство. Каждое поколение — заново.

Я понимал, что это изменит привычный порядок вещей. Не разрушит его, но дополнит. Столбовое дворянство останется тем, чем было всегда: наследием крови, памятью поколений. Служилое — станет чем-то иным: признанием личных заслуг, наградой за дело. Два пути к одной цели. И если молодые, амбициозные, голодные до признания люди из других княжеств поймут этот сигнал правильно, а они непременно поймут, то скоро ко мне потянутся те, кому закрыты двери по рождению, но открыты по таланту.

Церемонию я намеренно назначил в Угрюме, а не во Владимире. Древняя столица княжества привычнее, представительнее, но именно поэтому не годилась. Мне нужно было закрепить в головах людей простую мысль: центр власти — здесь. Кто хочет быть ближе к решениям, кто хочет влиять на будущее княжества — тот едет в Угрюм. Пусть привыкают.

Пятеро кандидатов уже стояли перед помостом в ряд. Все — простолюдины по происхождению. Доктор Альбинони выглядел безупречно — новенький костюм сидел на нём как влитой, шёлковый галстук повязан с небрежной элегантностью истинного южанина. Итальянец явно чувствовал себя в парадной одежде как рыба в воде. Рядом с ним — прямой как палка полковник Чаадаев с сеткой толстых шрамов на лице, директор Кадетского корпуса. Таисия Щевалёва, директриса Женского профессионального училища, выглядела спокойной, хотя я замечал, как побелели её пальцы, сцепленные перед собой. Карл Фридрих фон Штайнер держался с достоинством потомственного архитектора, хотя его семья давно растеряла всё, кроме гордости. И наконец Анфиса — молодая целительница душ, которая едва не сломалась в лечебнице Фонда Добродетели и которая теперь возвращала рассудок тем, кого ломала война.