Чтение онлайн

Больше всего он ненавидел себя — за то, что вынужден был здесь учиться, потому что больше никуда не взяли.

Тот человек нашёл его три недели назад. Неприметный мужчина средних лет, подсевший к нему в трактире, куда Дмитрий заходил выпить после особенно унизительного дня. Человек говорил правильные вещи — о чистоте крови, о предательстве традиций, о том, что такие как Ларин незаслуженно страдают от новых порядков.

Предложение было простым.

Десять тысяч рублей. Рекомендательное письмо в Казанскую академию от влиятельного покровителя. Новая жизнь, достойная дворянина.

Взамен — одна маленькая услуга.

Дмитрий даже не торговался. Просто кивнул и взял задаток.

Теперь он смотрел на металлический цилиндр, и его пальцы слегка подрагивали. Не от страха — от предвкушения. Артефакт был простым в использовании: активировать руны, оставить в нужном месте, уйти. О том, что последует далее ему не говорили, но Ларин не был откровенным дураком и не мог не понимать, что десять тысяч не дают за просто так. Будет взрыв. Достаточно мощный, чтобы обрушить часть здания.

Ларин представил, как рухнут потолочные балки. Как взметнётся облако пыли и каменной крошки. Как закричат те, кто останется под завалами. Возможно, это даже будет несносный сын кузнеца, разгуливающий по главному корпусу с видом знатока.

Дмитрий улыбнулся.

Конечно, погибнут и аристократы. Та же московская княжна, например. Но это была приемлемая цена. Предатели своего сословия заслуживали смерти не меньше, чем простолюдины, осмелившиеся посягнуть на привилегии знати.

Так говорилось в манифесте. И Ларин был согласен с каждым словом.

Он аккуратно убрал цилиндр в ящик стола, накрыв его стопкой учебников. Брошюру спрятал под матрас. Завтра — обычный день, обычные занятия. Послезавтра — общая лекция по теории магических потоков.

Однако вскоре всё изменится.

Дмитрий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе общежития, группа студентов играла в мяч, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Аристократы и простолюдины вперемешку — невозможно было отличить одних от других по одежде или манерам.

Балаган. Цирк. Оскорбление всего, что было свято для его предков.

Ларин отвернулся от окна и лёг на кровать, закинув руки за голову. В груди разливалось странное спокойствие — то чувство, которое приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.

Он не был жертвой обстоятельств. Он сам сделал свой выбор.

Озлобленность и зависть, копившиеся месяцами, наконец нашли выход. Превратились в холодную решимость. В готовность действовать.

Кто-то должен был сделать это давным-давно.

Рассветный туман ещё стелился над тренировочным полигоном, когда тридцать студентов выстроились в неровную шеренгу. Прохладный утренний воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться тех, кто был одет в добротную спортивную униформу.

Половина группы — боярские дети. Их выдавала осанка, внешний лоск, уверенный взгляд людей, привыкших, что мир крутится вокруг них. Вторая половина — простолюдины, уже потрёпанные жизнью: худые, жилистые, с обветренными лицами и въевшейся в руки грязью, которую не отмоешь за месяц. Они стояли чуть сгорбившись, словно привыкли делать себя меньше.

Перед строем замер коренастый мужик лет пятидесяти с угрюмым выветренным лицом, покрытым глубокими оспинами. Ветеран двух Гонов, о чём свидетельствовали шрамы на шее и руках. Рядом с ним застыли два помощника-инструктора, такие же молчаливые и каменнолицые.

— Я — старшина Дубинин! — рявкнул он так, что несколько студентов вздрогнули. — Ближайший месяц я — ваш кошмар, ваш бог и ваша совесть! Мне плевать, чья кровь у вас в жилах — голубая, красная или зелёная в крапинку! Здесь вы все — ЧЕРВИ!

Павел Одинцов, высокий блондин с резко очерченными скулами и надменным лицом, едва заметно скривил капризно изогнутые губы. Младший сын костромского боярина явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.

— Задание! — Дубинин указал на полосу препятствий, тянувшуюся через всё поле: бревно над ямой, стена в три человеческих роста, верёвочная сеть, ров с грязной водой. — Командное прохождение. Норматив — все тридцать человек за пятнадцать минут. Кто не уложился — ВСЯ ГРУППА бежит заново. Вопросы?

Вопросов не было, лишь неозвученные горестные стенания, тяжёлое молчание и красноречивые переглядывания между студентами.

— БЕГОМ МАРШ!

Первая попытка превратилась в хаос. Боярские дети рванули вперёд — годы регулярных тренировок развили в них координацию и выносливость, а сытное питание дало крепкие мышцы и запас сил. Они преодолевали препятствия с уверенностью людей, чьи тела никогда не знали настоящего голода.

Простолюдины отставали. Фёдор — худощавый паренёк лет пятнадцати с впалыми щеками и мозолистыми руками — застрял на стене. Он работал больше любого из аристократов всю свою жизнь, таскал мешки и махал топором, но эти движения не имели ничего общего с тем, что требовалось здесь. Тело, привыкшее к монотонному крестьянскому труду, не знало, как правильно сгруппироваться для прыжка, как распределить вес при подъёме, как использовать инерцию. Рядом барахтался ещё один крестьянский сын, пытаясь перелезть через бревно — его руки были сильными, но двигались неуклюже, без отточенной годами тренировок координации.

Бояре финишировали первыми, тяжело дыша, но с торжествующими усмешками на лицах.

Когда последний простолюдин пересёк финишную черту, Дубинин демонстративно посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут двенадцать секунд. ВСЕ ЗАНОВО!

Павел Одинцов шагнул вперёд, его светлые глаза сверкали от возмущения:

— Это несправедливо! Мы справились!

Старшина подошёл к нему вплотную, так что их лица разделяло не больше ладони.

— В реальном бою, — голос Дубинина стал тихим и оттого ещё более страшным, — если товарищ, прикрывающий вам спину, не справился — УМИРАЮТ ВСЕ! ЗАНОВО, Я СКАЗАЛ, ЕДРИТЬ ВАС КОРОМЫСЛОМ!

Вторая попытка. Бояре снова вырвались вперёд, хотя теперь их движения были менее уверенными — усталость начинала сказываться. Простолюдины отставали ещё сильнее. Нетренированные тела подводили их на каждом препятствии: там, где аристократы действовали на рефлексах, вбитых годами занятий, крестьянским детям приходилось думать над каждым движением, тратя драгоценные секунды и силы.

Семнадцать минут сорок секунд.

— ЗАНОВО!

Третья попытка. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Боярские дети, никогда не знавшие настоящего физического истощения, теперь спотыкались на тех же препятствиях, которые раньше преодолевали играючи. Злость на простолюдинов, которые их «тормозили», росла с каждой секундой.