Чтение онлайн

Я молча ждал продолжения.

— Они видят, как расцвела торговля во Владимире, — Маклаков понизил голос ещё больше. — Видят караваны, которые раньше шли через их земли, а теперь сворачивают к нам. Видят, как их собственные купцы переводят дела сюда, регистрируются во владимирской гильдии. Капитал утекает, Прохор Игнатьевич. Рекой утекает.

— И что они хотят?

— Требуют, чтобы мы «прекратили нечестную конкуренцию», — старый купец хмыкнул. — Дескать, ваши низкие пошлины разоряют честных торговцев в соседних княжествах. Намекали, что их князья крайне недовольны. Что такое положение дел терпеть не станут.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное.

— Угрожали?

— Напрямую — нет. Но тон был… недобрый, — Маклаков пожевал губами. — Мол, князья уже поднимали вопрос в Боярской думе. Мол, важные люди ропщут. Сами понимаете, когда казна пустеет, правители начинают искать виноватых.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное. Собеседник озвучил то, что и так висело в воздухе, но не было произнесено вслух: соседние княжества начинали смотреть на экономический рост Владимира с нарастающим беспокойством.

Местная торговля страдала от оттока капитала. Их князья теряли налоговые поступления, пока владимирские конкуренты богатели. А когда казна пустеет, правители начинают искать виноватых.

Зависть — плохой советчик, но отличный повод для войны.

— Благодарю за информацию, Гордей Кузьмич, — сказал я, поднимаясь. — Это ценные сведения.

— Берегите себя, Прохор Игнатьевич, — старый купец тоже встал, опираясь на стол. — Мы, купцы, войны не любим — она торговле вредит. Но чую, что соседи наши не все так думают.

Я пожал ему руку и вышел на улицу, где меня ждал Муромец с охраной. Солнце клонилось к закату, окрашивая новые склады у пристани в золотистые тона.

Экономический успех Владимира становился политической проблемой. Чем богаче и сильнее делалось княжество, тем больше поводов для беспокойства появлялось у соседей. Муром, Ярославь, Кострома, возможно, и другие — все они наблюдали за нашим ростом и делали выводы.

На чашу весов, и без того отягощённую старыми обидами и амбициями, ложился ещё один груз — экономическая зависть. И этот груз мог оказаться тяжелее всех остальных.

Комната в студенческом общежитии была рассчитана на четверых — четыре койки вдоль стен, четыре письменных стола у окон, четыре шкафа для одежды. Чисто, светло, функционально. Всё одинаково для каждого студента — будь ты сыном князя или сыном сапожника.

Сейчас Дмитрий Ларин был здесь один. Соседи по комнате — двое мелких дворян из Суздаля и сын купца из Коврова — ушли в трактир отмечать чей-то день рождения. Звали и его, но Ларин отказался, сославшись на головную боль. Никто не настаивал. Здесь вообще мало кто обращал на него внимание. На самом деле ему просто претило сидеть за одним столом с купеческим отпрыском, который обращался к нему на «ты» и хлопал по плечу, словно они были ровней.

Дмитрий Ларин ненавидел эту комнату.

Он сидел за столом, уперев локти в столешницу и глядя на предметы перед собой. Металлический цилиндр размером с кулак, покрытый тонкой вязью рун, тускло поблёскивал в мерцании лампы со светокамнем. Рядом лежала тонкая брошюра с отпечатанным на машинке текстом: «Радикальные противники эгалитаризма. Манифест».

За окном сгущались сумерки. Из коридора доносились приглушённые голоса других студентов — смех, обрывки разговоров, чьи-то шаги.

Девятнадцать лет. Геомант второго курса. Сын обедневшего муромского дворянина с родословной, уходящей корнями в пятнадцатый век. Последняя надежда семьи на возвращение статуса.

Дмитрий горько усмехнулся, перебирая в памяти ступени падения рода Лариных. Отец — игрок и пьяница, промотавший состояние за карточными столами. Мать — умерла от чахотки, когда ему было четырнадцать, не дождавшись денег на хорошего целителя. Сестра Анна — выдана замуж за купца средней руки, что для дворянского рода было позором хуже нищеты. Остатки имущества отошли тётке Варваре, которая приютила племянника из милости и не упускала случая напомнить ему об этом.

«Ты должен учиться, Митенька, — говорила она своим скрипучим голосом. — Получишь диплом мага, найдёшь место при каком-нибудь боярском дворе, женишься на девице с приданым. Может, тогда наш род ещё оправится».

Дмитрий стиснул зубы. Он должен был учиться в Казанской академии, как подобает представителю древнего рода. Или хотя бы в Муромской — там, где знали его семью, где фамилия Ларин ещё что-то значила. Вместо этого он оказался здесь, в этом балагане на краю Пограничья.

Денег на Казань не было. Муромская академия отказала — слишком низкие результаты вступительных испытаний, слишком много долгов у семьи. Оставался только Угрюм, куда принимали почти всех подряд, не спрашивая ни о происхождении, ни о состоянии, ни о чём вообще.

Храм знаний для избранных? Как бы не так.

Дмитрий вспомнил свой первый день в академии. Большой лекционный зал, ряды скамей, разношёрстная толпа студентов. Он занял место в первом ряду — как и полагалось представителю древнего рода. Рядом уселся какой-то долговязый парень с мозолистыми руками и запахом кузнечного дыма, въевшимся в одежду. Егор, кажется, его звали. Личный ученик самого Платонова, как выяснилось позже.

Сын кузнеца — личный ученик князя. А потомок пятисотлетнего рода — никто, один из сотен безликих студентов.

Ларин перевернул страницу манифеста, хотя уже знал текст почти наизусть.

«Истинное благородство передаётся с кровью, — гласили строки. — Столетия селекции создали аристократию, способную к высшей магии. Простолюдины могут овладеть лишь жалкими крохами силы, как бы ни пытались доказать обратное шарлатаны вроде Платонова. Смешение сословий есть путь к вырождению и гибели всего магического искусства».

Всё правильно. Всё справедливо.

Дмитрий помнил, как на прошлой неделе наблюдал за практическим занятием. Дочь московского князя — настоящая княжна, с безупречными манерами и родословной длиннее его руки — обсуждала тонкости геомантии с какой-то деревенской девкой в залатанном платье. Обсуждала на равных, словно между ними не было пропасти в несколько веков истории и сто поколений предков.

А преподаватели? Они оценивали только результат. Только технику. Только эффективность. Происхождение для них не значило ровным счётом ничего.

Ларин закрыл глаза, чувствуя, как знакомая злоба поднимается в груди.

Он ненавидел это место. Ненавидел студентов-простолюдинов, которые смели сидеть рядом с ним. Ненавидел преподавателей, которые ставили ему оценки ниже, чем сыну какого-то крестьянина. Ненавидел Платонова за его проклятый «эгалитаризм», разрушавший всё, на чём веками держалось общество.