Чтение онлайн

Я обвёл взглядом лица бояр. Страх в их глазах начал сменяться чем-то иным — гневом, решимостью.

— Князь Терехов объявил нам войну. Он сделал это вчера, когда отправил убийц в мой город. Я не спрашиваю вашего мнения — я сообщаю вам факт: Угрюмское и Владимирское княжество ответит на это нападение. Ответит решительно и жёстко. Так, чтобы больше никогда не посмел повторить подобной ошибки.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Наше войско пойдёт под моим командованием, — продолжил я. — Кампания будет короткой.

Германн Белозёров поднялся первым. Высокий седеющий мужчина с высокими скулами и аристократической осанкой, он выглядел спокойным, но я видел, как пульсирует жилка на его виске.

— Сегодня я должен был погибнуть в этом зале, — голос казначея прозвучал твёрдо, без дрожи. — Мой князь не нуждается в моей поддержке, чтобы покарать тех, кто это устроил. Но он её имеет. Целиком и полностью.

Германн сел, и я поймал его взгляд — короткий, но красноречивый. Мы с ним прошли долгий путь: от взаимного недоверия до уважения, от уважения до чего-то похожего на дружбу. Сегодня он мог потерять дочь в академии и сам погибнуть в этом зале. И он это понимал. Поэтому встал первым — не потому что я его князь, а потому что это стало личным.

Следом за графом тут же поднялся Стремянников. За ним — Тимофей Уланов, глава Военного Приказа, боярыня Ладыженская, глава Аптекарского приказа. Потом ещё один боярин, и ещё. Не голосование — выражение поддержки уже принятому решению.

Я принял это коротким кивком.

Из задних рядов раздался осторожный голос:

— Ваша Светлость, простите за дерзость… — пожилой боярин в тёмном пиджаке поднялся, нервно теребя край рукава рубашки. — Но не слишком ли поспешно? Помнится, при Сабурове собирали боярское ополчение, и чем это кончилось? Многие славные роды потеряли сыновей под стенами Угрюма.

Несколько голов повернулись к нему, и я заметил, как некоторые бояре согласно закивали. Страх поражения — старая рана, которая не зажила до конца.

— При Сабурове, — ответил я ровно, — ополчением командовал человек, который не выиграл ни одной битвы в своей жизни. Армия шла без разведки, без плана, без понимания противника. Сабуров бросил ваших сыновей на стены, как мясо в мясорубку.

Я спустился с возвышения и прошёл вдоль первого ряда, глядя в глаза каждому, кто осмеливался встретить мой взгляд.

— Сейчас всё будет иначе. С того момента, как я занял престол, наша армия проходила глубокую реорганизацию, как в части экипировки, так и в части используемой тактики. Мой род восходит к Рюрику Варяжскому, и кровь завоевателей течёт в моих жилах. Терехов — не противник. Он загнанная в угол крыса, которая кусается от отчаяния.

Я остановился в центре зала.

— Даю своё слово, через месяц Муром будет нашим. А голова Терехова украсит пику у городских ворот.

Тишина, повисшая после моих слов, была иной — не испуганной, а выжидательной. Бояре переглядывались, и я видел, как моя непоколебимая убеждённость гасит их сомнения, как сомнения уступают место чему-то похожему на веру.

Терехов добился того, чего Голицын хотел изначально — только теперь у меня была и личная причина, и легитимность, и союзник, готовый предоставить любые ресурсы.

Ночь опустилась на Угрюм, но город не спал. Из окна княжеских покоев я видел, как мелькают огни факелов у казарм, как движутся тени патрулей вдоль стен, как горят окна в здании Военного Приказа, где штабные офицеры уже разворачивали карты и считали маршевые колонны. Завтра начнётся подготовка к кампании. Мобилизация, логистика, снабжение, тысячи решений, от которых будут зависеть жизни моих подданных.

Я стоял у окна и думал о Дмитрии Ларине. Сын обедневшего дворянина, который наверняка пришёл в академию с надеждой на лучшую жизнь, на шанс выбраться из нищеты, доказать, что он чего-то стоит. А потом кто-то нашёл его, предложил денег или пригрозил, превратив в орудие убийства. И когда дело было сделано, того же Ларина зарезали в грязном переулке, как свинью на бойне. Использовали и выбросили.

Я думал о диверсантах в подвале — профессионалах, которые должны были убить людей, ставших мне близкими. Германна, который мог погибнуть в том самом зале, где сегодня первым встал в мою поддержку. Стремянникова, без чьих финансовых талантов княжество развалилось бы за месяц. Моих друзей и близких.

Я думал о Мироне — шестилетнем мальчике с голубыми глазами, который сейчас где-то далеко от дома, напуганный, не понимающий, почему чужие люди забрали его от няни и почему вокруг нет никого из родных. Ребёнок, которого превратили в разменную монету.

Тихие шаги за спиной. Я не обернулся — знал эту походку, лёгкую и уверенную, как у кошки. Ярослава подошла сзади, обняла меня, положив подбородок мне на плечо. От её волос пахло чем-то цветочным — непривычно и очень приятно.

Я накрыл её руки своими, прижимая к груди. Ладони у неё были тёплые, с мозолями от рукояти меча — руки воина, а не придворной дамы. И именно это мне нравилось. Никакой фальши, никакого притворства.

— Ты в порядке? — спросила она негромко.

Я не сразу ответил. Правда требовала времени, чтобы сложиться в слова.

— Терехов попытался убить Василису, — произнёс я наконец. — В моей академии. На моей земле. Девушку, которую я называю сестрой.

Ярослава молчала. Ждала, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами.

— Он попытался взорвать людей, которые мне доверились. Всех, кто строил это княжество вместе со мной.

Я повернулся к ней, не выпуская её рук из своих. В полумраке комнаты её серо-голубые глаза казались почти чёрными, но я видел в них понимание. Она сама потеряла отца из-за предательства, сама годами жила с ядом мести в крови. Если кто и мог понять, что я чувствовал — то только она.

— Видят боги, — сказал я тихо, — я не хотел этой войны. Голицын предлагал ударить по Мурому ещё месяц назад, но я отказался. Не было достаточных оснований.

Я замолчал, глядя в окно. Где-то внизу перекликались часовые, и их голоса звучали буднично, почти мирно — словно ничего не случилось, словно мир не перевернулся за один день.

— Теперь — есть, — продолжил я. — Терехов сам дал мне всё: повод, право, союзника. И я использую каждый из этих подарков.

Ярослава подняла руку и коснулась моей щеки — жест простой, но от него что-то сжалось в груди.

— Ты победишь, — прошептала она.

Это прозвучало не как вопрос и не как надежда. Констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой она сказала бы «солнце взойдёт утром» или «зима сменится весной». Ярослава видела меня в бою, видела, как я веду людей, как принимаю решения. Она знала, на что я способен.

Я поднёс её ладонь к губам и поцеловал — там, где мозоли от меча переходили в мягкую кожу запястья.

— Знаю.

Не хвастовство. Просто правда. Исход был предрешён в тот момент, когда Терехов отдал приказ об атаке, но одна мысль не давала мне покоя. Мысль, которую я гнал от себя весь вечер, но которая возвращалась снова и снова, как назойливая муха.