Чтение онлайн

Юрий Долгорукий основал Кострому почти девять веков назад, укрепив этот участок Волги как форпост на северо-восточных рубежах. Юрий являлся моим потомком, и осознание этого факта наполняло меня странной гордостью. Мои наследники строили города, которые стоят до сих пор. Мои наследники закладывали основы цивилизации на этих землях. Пусть империя, которую я создал, давно рассыпалась в прах, но её семена проросли повсюду.

Волга в черте города была широкой и полноводной, по ней сновали баржи, буксиры и небольшие катера. Значительная часть доходов Костромы, как я знал из отчётов, приходилась на транзитные пошлины с грузов, следующих по реке с севера на юг и обратно. Система взимания этих пошлин была устроена просто, но эффективно.

Цепной бон перегораживал судоходный участок — тяжёлые металлические звенья, натянутые между массивными каменными быками на обоих берегах. Физическое препятствие, которое невозможно обойти незамеченным. Рядом располагался досмотровый причал с таможенной будкой, где пара чиновников и один-два мага проверяли груз и документы. Для особо упрямых капитанов гидроманты создавали подводные течения и водяные стены, вынуждающие судно замедлиться и дожидаться разрешения. А если и это не помогало — патрульный катер с тремя стрелками и боевым магом быстро и доступно объяснял нарушителю правила хорошего тона.

Грубовато, признаться. Ярославль, куда более богатый и развитый, использовал иную систему. Там на каждое судно при регистрации в любом порту княжества устанавливался артефактный маячок. Магофонный диспетчер и сенсоры слежения на берегу фиксировали проход судов в автоматическом режиме. Плавучие ворота и досмотровый причал существовали скорее для проформы — большинство капитанов платили пошлину добровольно и удалённо через банковские приложения в Эфирнете, а физически останавливали только подозрительных или незарегистрированных. Призванные водные элементали патрулировали реку, направляя нарушителей к причалу, а патрульный катер с боевыми магами подключался лишь в крайних случаях.

Разница в подходах отражала разницу в ресурсах. Кострома экономила на магии, полагаясь на физические барьеры и человеческий труд. Ярославль мог позволить себе дорогие артефакты и содержание элементалей. Впрочем, обе системы работали, и это главное.

Колонна миновала текстильный квартал, где воздух был густым от запаха красителей и шерсти. Ткацкие мануфактуры Костромы славились по всему Содружеству — здешний лён и сукно ценились за качество и относительную дешевизну. Рабочие в фартуках провожали нашу процессию настороженными взглядами. Новости о смене власти уже дошли до города, однако что именно эта смена означает для простых людей, они пока не знали.

Мы поднялись по главной улице к кремлёвскому холму. Белокаменные стены, сложенные из местного известняка, выглядели внушительно, хотя и уступали владимирским по высоте и толщине. Башни с шатровыми крышами, бойницы, окованные железом ворота — всё это помнило времена, когда городу приходилось отбиваться от набегов и осад.

Успенский собор с его шестью позолоченными главами возвышался над крепостью, а рядом Богоявленский собор раскинулся приземистой громадой с той самой колокольней, что служила ориентиром для волжских судов. Когда-то, века назад, здесь короновали местных князей и хоронили их в родовых усыпальницах. Теперь эти традиции прервутся — Кострома перестанет быть самостоятельным княжеством.

Машина остановилась у главных ворот кремля. Стражники в форме костромской дружины смотрели на нас с плохо скрываемой тревогой. Они догадывались, кто именно приехал и зачем.

Тимур вышел первым, оглядывая крепостные стены с выражением человека, который пытается осознать масштаб происходящего. Его будущие владения. Его ответственность. Его шанс построить нечто новое взамен того, что род Черкасских потерял поколения назад.

Я выбрался следом, разминая затёкшие от долгой дороги ноги. Гвардейцы уже выстраивались за нашими спинами, молчаливые и собранные. Маги держались чуть поодаль, готовые к любым неожиданностям.

Белокаменный кремль Костромы ждал нового хозяина.

Княжеские покои встретили нас суетой, которой я никак не ожидал. Слуги сновали по коридорам с сундуками и корзинами, кто-то тащил свёрнутые ковры, кто-то — стопки постельного белья. Из глубины дворца доносились приглушённые голоса и стук передвигаемой мебели.

Я переглянулся с Тимуром и положил руку на эфес Фимбулвинтера. Щербатовы не покинули дворец, вопреки моему недвусмысленному предупреждению. Либо они глупее, чем я думал, либо готовят какую-то каверзу.

Федот, шедший впереди с четвёркой гвардейцев, остановился у двустворчатых дверей в парадную залу. За ними слышались голоса — много голосов, включая детские.

— Ваша Светлость, — он обернулся ко мне, — похоже, вся семья внутри.

— Слышу, — я кивнул. — Открывай.

Двери распахнулись, и я шагнул в залу, готовый к чему угодно — от покушения до истерики.

Действительность оказалась куда прозаичнее. Посреди комнаты громоздились открытые сундуки, доверху набитые одеждой, книгами, какими-то безделушками. Вдоль стен стояли перевязанные верёвками тюки. Двое мужчин средних лет — один чуть за тридцать пять, другой ближе к сорока пяти — руководили слугами, указывая, что куда нести. Их жёны, нарядные даже в дорожных платьях, присматривали за детьми разных возрастов — от совсем малышей до подростков и даже старше. В кресле у окна сидела пожилая женщина с седыми волосами, убранными под чёрный вдовий платок.

При моём появлении всё замерло. Слуги застыли с поклажей в руках, дети прижались к матерям, мужчины выпрямились, инстинктивно заслоняя собой семью.

Старшая Щербатова поднялась из кресла — медленно, с достоинством, которое давалось ей явным усилием. Вблизи я разглядел следы слёз на её щеках и тёмные круги под глазами. Эта женщина недавно потеряла мужа, и горе ещё не отпустило её.

— Ваша Светлость, — она склонила голову, и голос её был тихим, почти робким. — Простите, что мы ещё здесь. Мы собираем вещи и уедем до вечера, как вы и велели.

Напряжение в моих плечах слегка отпустило. Не заговор — просто семья, которая паковала нажитое за годы добро. Я окинул взглядом комнату: ничего ценного из дворцовой обстановки в сундуках не было, только личные вещи.

— Мы хотели дождаться вас, — продолжила вдова, сцепив руки перед собой. — Чтобы вы знали: между нашими семьями нет вражды. Мой муж… — она запнулась, справляясь с собой, — мой муж сделал свой выбор. Мы за него не в ответе.

Старший сын — тот, что ближе к сорока пяти, с заметной проседью в тёмных волосах — шагнул вперёд.

— Мой отец действовал по собственному разумению, — произнёс он ровным голосом, хотя желваки на его скулах выдавали внутреннее напряжение. — Мы с братом советовали ему не вступать в этот союз. Он не послушал.

Младший брат кивнул, подтверждая слова старшего. Их жёны молчали, прижимая к себе детей.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда из-за спины одной из женщин выступил подросток лет четырнадцати — долговязый, нескладный, с пробивающимся пушком над верхней губой и горящими глазами.